Субботний отрывок

После перерыва (вызванного кучей разного рода передряг, неприятностей и просто болезненно воспринятых ситуаций) попробую возобновить практику своего участия в бессрочном флэшмобе Марики Вайд. Итак, свежее.

В храм Маркеллин зашел вторым, пропустив викария вперед. Разумеется, это было проявлением исключительно вежливости, а вовсе не страха — во всяком случае, в этом он себя старательно убеждал.
И все-таки в храме Маркеллину сделалось не по себе. Стоило ему уловить наполнявший помещение резкий запах гари — и на него обрушился липкий страх. «Все-таки сера! — вспыхнула в его голове паническая мысль. — Все-таки демоны!»
— Похоже, тут что-то горело, совершеннейший, — обернувшись, шепнул викарий. — Но, хвала Господу, пожара не случилось.
Голос у викария был сейчас спокойным и уверенным. Уловив это, Маркеллин облегченно вздохнул и размашисто перекрестился.
Викарий одобрительно кивнул ему. Затем сделал приглашающий знак рукой.
— Идем-идем, совершеннейший.
Маркеллин нехотя кивнул в ответ. А затем поспешно ускорился и, обогнав викария, устремился вперед. Нужно было срочно перехватывать инициативу — пока люди в храме не решили, что глава города слушается во всем тингисского монаха!
Так что до племянницы базилиссы, до «великолепной», он добрался первым. Правда, ничего великолепного на этот раз в ней не заметил. Это в преториуме на девчонку и в самом деле стоило посмотреть: взволнованная, разгоряченная, с распахнутыми ярко-зелеными глазищами, с разметавшимися по плечам огненными волосами, она была подобна не то сгустку пламени, не то оранжевому цветку атласского горного мака. А здесь, в храме, британская магнифика если и походила на цветок, то на сорванный и завядший. Особенно сильным это сходство делала ее поникшая голова на странно длинной и тонкой шее. А чудовищно вытянутые уши магнифики — не врала, выходит, молва насчет семейного уродства у британской родни базилиссы! — внезапно напомнили Маркеллину два понуро опустившихся бледных лепестка.
Одернул себя он, впрочем, сразу. Сейчас было и не до любования девичьей красотой, и не до разочарований. С родственницей Анастасии полагалось вести себя с должным почтением безотносительно ее внешности.
Раздумывал Маркеллин недолго. Прежде, до назначения ликсусским наместником, он некоторое время служил чиновником при тингисском презесе, так что о церемониале приема высоких гостей представление имел.
— Я всадник Тит Сальвий Маркеллин, волей святого и вечного базилевса препозит города Ликсуса, — объявил он торжественно, перечислив все свои имена на старинный лад. — Приветствую тебя, великолепная, на земле Мавретании Тингитанской!
В следующий миг Маркеллин мысленно чертыхнулся. Можно подумать, великолепная и без того не знает, где находится! Да она и его самого должна помнить: видела на утреннем суде!
Однако отступать было некуда. Глупость уже свершилась, и несчастному препозиту оставалось лишь одно: расхлебывать собственноручно заваренную кашу. Теперь он лихорадочно соображал, как вести себя дальше с высокой гостьей и не выглядеть при этом круглым дураком.
Племянница базилиссы, похоже, тоже пребывала в раздумьях. И на торжественное приветствие Маркеллина отреагировала не сразу. Некоторое время она так и стояла неподвижно, отрешенно уставившись в мозаичный пол, а потом внезапно вздрогнула, выпрямилась и негромко произнесла:
— Благодарю, совершеннейший.
На этом их разговор и закончился. Торжественные фразы, приходившие сейчас Маркеллину на ум, годились для парадного зала преториума, но казались совершенно неуместными в пропахшей гарью церкви. Племянница базилиссы продолжать беседу тоже не стремилась. И Маркеллин, успевший настроиться на долгий церемониальный разговор, растерялся.
Невольно он поискал глазами викария. Тот нашелся сразу: стоял в стороне от мирян в обществе священника и дьякона и что-то им тихо втолковывал. Перебивать его Маркеллин, разумеется, не посмел.
Некоторое время он терпеливо ждал, пока викарий наконец обратит на него внимание. Затем, так ничего и не дождавшись, перевел взгляд на столпившихся перед алтарем прихожан. Оказалось, те тоже смотрят на него и, судя по выражениям лиц, тоже что-то ждут. Вот только что?
Растерявшись еще больше, Маркеллин отвел глаза от толпы. Безотчетно посмотрел на алтарь. Увидел колыхавшееся над ним сизое марево, мрачно вздохнул. Затем еще раз обвел взглядом людей в храме.
И осознал нечто неожиданное. Высокородная девица была здесь не единственной чужестранкой. По меньшей мере четверо человек, находившихся в храме, определенно прибыли в Африку издалека: об этом говорили и их одежда, и черты их лиц. Носатый парень с побитым лицом и всклокоченными рыжими волосами, еще более яркими, чем у магнифики. Круглолицая девчонка с пепельно-серыми распущенными волосами, одетая в платье странного покроя. Светловолосый бородатый мужчина в добротной, но по-варварски пестрой желто-зеленой тунике. И еще один мужчина — помоложе бородача, в форменной тунике ауксилария. О том, что в ауксилию набирают выходцев из варварских стран, Маркеллин знал прекрасно.
Вообще-то гостям из дальних стран в портовом Ликсусе никто не удивлялся. В том числе и их визитам в храмы: как-никак большинство из появлявшихся в городе чужестранцев — в основном, купцов и моряков — были православными христианами. Вот только эти четверо ни на купцов, ни на моряков не походили совершенно. Ну ладно наемник-ауксиларий — с тем всё было более или менее понятно. А остальные-то откуда здесь взялись?! Вот что привело сюда этого рыжего-носатого — наружностью вылитого побирашку с церковной паперти? И почему девушка вполне приличного вида перешептывается с этим оборванцем, словно с равным? А что делает совсем рядом с магнификой бородатый варвар — явный воин, да еще и при спате? Охраняет ее? Или, наоборот, хочет улучить момент и напасть?
Вторую догадку Маркеллин, впрочем, сразу же отбросил: слишком уж нелепой она выглядела. Где это видано, чтобы заговорщик мирно стоял, не пряча оружия, рядом со своей будущей жертвой! Но и на букеллария варвар тоже не походил: тот бы не спускал с магнифики глаз, а не отвлекался на посторонние разговоры.
Не удержавшись, Маркеллин обернулся. Ну да, всё было как положено: двое телохранителей замерли в нескольких шагах за его спиной, еще двое остались у выхода. И все четверо сосредоточенно наблюдали за происходящим в храме и помалкивали.
А эти двое варваров — бородач и ауксиларий — за происходившим вокруг, похоже, не следили. Вместо этого они что-то тихо, но увлеченно обсуждали. Не на своем варварском наречии — на латыни. Правда, на немилосердно исковерканной. Знакомые слова Маркеллин, впрочем, улавливал: «великолепная», «алтарь», «убежище». Но сложить их в осмысленные фразы был не в состоянии. И это было плохо. Потому что говорили они о чем-то важном. И явно об имевшем отношение к случившемуся в церкви.
Значит, в разговор этот следовало вмешаться. Подумав, Маркеллин выбрал ауксилария: тот все-таки служил базилевсу, а значит, внушал больше доверия. К нему и направился.
На приближение препозита варвары среагировали одновременно: замолчали, повернулись к нему. Ауксиларий вскинул руку в приветствии.
Маркеллин кивнул в ответ. Спросил сухо:
— Что тут происходит, воин?
— Теперь уже всё в порядке, совершеннейший, — уверенно отчеканил ауксиларий.
Глаз парень не отвел — значит, не врал. Но и прямо на вопрос не ответил. Это выглядело крайне подозрительно.
— В порядке? — переспросил Маркеллин, пристально посмотрев ауксиларию в глаза. И, не давая тому опомниться, жестко продолжил: — Теперь? А что было до этого? Почему в храме пахнет гарью? И почему в городе говорят о демонах?
К его удивлению, ауксиларий ничуть не смутился.
— Ничего особенного, совершеннейший, — спокойно произнес он с легким чужеземным акцентом. — Просто загорелась скатерть. Лампа опрокинулась.
Маркеллин нахмурился. Ответ ему не понравился.
— Лампа? — переспросил он.
Ауксиларий невозмутимо кивнул.
— Да, лампа, совершеннейший.
Тут только Маркеллин заметил, что и пояс, и ножны спаты, и рукоять кинжала у ауксилария богато изукрашены серебром и золотом. Это было странно: простому солдату такая роскошь не полагалась, а для командира парень выглядел чересчур молодым. Впрочем, у варвара, конечно, могли быть свои представления о допустимом.
Уточнять должность ауксилария Маркеллин все-таки не стал. Сам он был человеком штатским, а показывать себя невеждой не хотел.
— А демоны? — спросил он вместо этого.
— Насчет демонов ничего не скажу, — тут же откликнулся ауксиларий. — Сам их не видел, слава Господу нашему.
И он благочестиво перекрестился на мозаичный образ Иисуса.
Что ж, продолжать этот разговор, похоже, не имело смысла. Маркеллин глубокомысленно кивнул в ответ, затем тоже перекрестился. Но ощущение, что от него старательно скрывают какую-то тайну, так его и не покинуло.
Подавив вздох, Маркеллин вновь поискал глазами племянницу базилиссы. Нашел ее сразу же, на прежнем месте. Теперь она сидела на полу, привалившись к колонне и уткнувшись лицом в колени. Плечи у нее подергивались, словно при плаче, хотя всхлипов слышно не было.
От увиденного Маркеллин опешил. «Да что же тут такое творится?..» — пробормотал он себе под нос. И остался стоять на месте — не бросился к несчастной, не принялся ее утешать. Не от черствости душевной — из опасения. А ну как не угадаешь, скажешь высокородной девице что-нибудь не то — а она разобидится! И выйдет «оскорбление величия», да еще и Арунтий по обыкновению своему доложит о его оплошности кому надо в Тингис… Нет уж, лучше в ее дела не вмешиваться: береженого Бог бережет! Есть, в конце концов, викарий и настоятель храма — вот пусть с ней и разбираются: им утешать по должности положено!
И стоило Маркеллину подумать о викарии, как тот о себе напомнил.
— Ну что ж, совершеннейший, — произнес совсем рядом знакомый ласковый голос с легким греческим акцентом, — вот всё и прояснилось!
Вздрогнув, Маркеллин резко обернулся. И увидел за своей спиной четверых мужчин. Двух своих охранников, застывших в одинаковых напряженных позах. А еще — викария и молодого священника.