Битва с германцами

Чем ближе к опушке, тем отчетливее становился гул. Сначала ровный, похожий на шум прибоя где-то далеко за скалами. Марцелл не мог разобрать, что это: ветер, людские голоса или звон металла. Но с каждым шагом гул усиливался, распадался на отдельные звуки. Звон стали — то глухой, то звонкий. Хруст ломающихся копий. Крики боли, ярости, страха, хрип из сотен глоток.

Марцелл осторожно раздвинул ветки орешника на опушке. Битва продолжалась.

Строй славян за телегами трещал, но держался. 

В криках германцев слышалась усталость, тяжелее вздымались щиты и топоры. Натиск, еще час назад казавшийся неудержимым, иссяк. Славяне дрались молча, остервенело, не отступая ни на шаг.  За их спинами лучники, прячась за щитами, били навесом, осыпая врага дождем стрел. И Марцеллу показалось, что германцы выдохлись. 

— Пора, — сказал Марцелл, не оборачиваясь. — Построение.

Боги, это же все по правде... – подумал он, - Это происходит сейчас со мной! Только не показывать страх! Только не показывать!

Веттий коротко кивнул, принимая доклад центуриона, и рявкнул, перекрывая шум боя:

— Ad aciem formate! Стройся!

Легионеры вышли из леса, привычно развернулись в две шеренги, замерли. Пилумы замерли в правых руках. Скутумы - десять килограммов тяжелого дерева, обтянутого кожей, с железной оковкой по краю, сомкнулись, прикрывая грудь и плечи. Час в строю — и рука начинала ныть. Кто-то поправил шлем, кто-то перехватил копье поудобнее. Толпа лучников застыла за их спинами. Славяне переглядывались, сжимая короткие луки, но никто не проронил ни слова.

Марцелл поднял голову. Высоко в небе, на фоне серых туч, кружил огромный ворон - черный, как головешка, с широкими крыльями. Оттуда, сверху, наверное, все было видно: и поле боя, и трупы, и раненых. Ворон не торопился - знал: его час придет. Он многое повидал на веку. Видел, как глупые люди убивают друг друга, и не мог понять — зачем? Презренные существа, неспособные летать! Может, именно поэтому в них столько злобы?

- Pergite! – снова выкрикнул Веттий.

Почти полторы сотни пар калиг бесшумно ступали по мокрой траве, скутумы прикрывали грудь и плечи, пилумы зажаты в правых руках. Следом славянские лучники. Германский строй все ближе, все сильнее яростные крики и звон оружия. 

Германцы не обращали на них внимания — в общем хаосе битвы, приближающиеся с тыла римляне показались им теми, кто прибыл сюда вместе с ними.

Римляне подошли на бросок копья. Тридцать шагов. Двадцать. Десять.

— Pilum! — рявкнул Веттий.

Легионеры первой шеренги застыли, занеся метательные копья для броска. 

Марцелл увидел, как медленно оборачиваются германцы, как распахиваются в ужасе их глаза, когда они понимают, что это враги. И страх отступил, сменившись яростью. Это моя провинция! Это мои будущие подданные! Убью за них!

— Nunc! — Веттий рубанул рукой сверху вниз.

Больше сотни тяжелых пилумов взмыли в воздух, несущим смерть ливнем обрушились на врага, пробивая тела, выбивая щиты, пригвождая людей к земле. Над полем взметнулся страшный хрип, лязг, треск ломающихся древков. Германцы закричали —  от ужаса. 

— Следующий ряд — Pilum!

Вторая волна копий. 

Прятавшиеся за строем легионеров славянские лучники натянули луки. Выпустили стрелы с такой бешеной скоростью, что через несколько мгновений колчаны опустели. 

В толпе германцев перед строем телег раздались крики боли и гнева.

Германцы смешались. Передние ряды все еще пытались прорваться за телеги, но задние - уже бежать от летучей смерти. Марцелл увидел раскрытые в крике рты обернувшихся германцев. 

Командиры орали, пытаясь перестроить строй, но было поздно.

— Бардит! — его крик, изо всех сил, едва перекрыл грохот боя. — Пой!

Легионеры взревели  низко, глухо, страшно, как дикие звери перед прыжком: 

— Бар-р-р-р-рит! — мощно прокатилось над полем, отразилось эхом от леса, - Рит – рит!

Звук нарастал, заполнял собой небо и землю, наполняя германцев даже не ощущением опасности, а неминуемой смерти.

С легким шелестом гладиус Марцелла покинул ножны.

- Percute! – заорал Марцелл. Звуки еще плыли в прохладном воздухе, когда сомкнутый строй тяжелой римской пехоты ударил с тыла в левый фланг германцев.

Марцелл не помнил, как оказался в первой шеренге. Помнил только — крик, лязг, чужую кровь на лице и свое собственное, почти звериное, рычание.

В моменты высочайшего напряжения время как будто замедляется, позволяя мгновение за мгновением замечать все, что разворачивается перед глазами. 

Вот, сверкнув на солнце, гладиус Марцелла вонзился в рот замахнувшегося топором германца, острие с хрустом вышло из затылка на два пальца. Глаза варвара потускнели. Он замер на миг — и рухнул, заливая траву кровью.

Вот топор славянина с хрустом рубит руку германца, который держится за край телеги. Кисть с зажатым в ней топором повисает на лоскуте кожи, потом падает. Варвар смотрит на обрубок, из которого хлещет кровь, и начинает кричать — долго, тонко, не по-мужски.

На окровавленной траве отходил молодой парень с клочковатой, только пробившейся бородкой. Из косого разреза живота вылезал отливающий нежно-розовым и голубым клубок кишок на изрытую копытами, обожженную землю. Дымясь, увеличивался в размере.

Марцелл поднял глаза и увидел: в лоб ему, вращаясь, летел топор. Отполированное лезвие сверкнуло на солнце — коротко, ослепительно. Марцелл инстинктивно согнул ноги. Казалось, прошла вечность, прежде чем сила тяжести увлекла его вниз. Топор был так близко, что Марцелл слышал, как железо свистит в воздухе. Лезвие находилось уже в локте от лица — может быть, в половине локтя, когда он все же пригнулся. На миг — короткий, как выдох, он увидел лицо варвара, метнувшего топор. А потом битва разъединила их.

Скутумы сшибли варваров. Гладиусы работали коротко, экономно — пронзали животы, пах, лица, шеи. Варвары падали, не в силах развернуться, не в силах поднять щиты, не в силах поверить, что они окружены. Страшно трещали под ударами топоров и мечей кости и щиты.

Подбадривая себя победными криками славяне полезли из-за телег, мелькали топоры и копья, обрывая жизни. Исполненные ужаса предсмертные крики, вопли ярости, страха и злобы, скрежет железа слились в сплошной адский гул. 

Гладиусы взяли кровавую жертву из десятков германцев. Не меньше было жертв у славянских лучников.

Несколько минут и разогнавшийся строй легионеров сомкнулся с пробивавшимися навстречу славянами. Все. Вдруг, развернулся и ударил вдоль линии германцев к центру их войска.

Битва превратилась в бойню.

Казалось, бой длился бесконечно, но противник неожиданно закончился. Не осталось ни одного сражающегося германца. 

Хмурое лицо земли устилали сотни раненых и погибших, лежащих на траве. Тела плавали в лужах крови. Сломанные копья, расколотые щиты, брошенные значки. Несколько сотен варваров бросили оружие и подняли руки и славяне, поволокли пленников к телегам, связывая сыромятными ремнями. Лишь малая кучка — человек тридцать, не больше — прорвалась к лесу. Марцелл смотрел им вслед, тяжело дыша.