В. Г. Зебальд: писатель о том, как прошлое продолжает происходить

  Винфрид Георг Максимилиан Зебальд принадлежит к такой категории писетелей, которые пытаются понять, почему история вообще становится историей. И в этом смысле он не столько романист, сколько следователь по делу исчезнувшего времени. Забавно, что следствие у него почти всегда начинается с прогулки. Человек идет по английской дороге. Видит заброшенный дом. Вспоминает какого-нибудь художника. Художник напоминает ему о другом художнике. Тот связан с эмиграцией. Эмиграция приводит к Германии. Германия ко Второй мировой войне. Война к уничтожению европейских евреев. И вот уже от совершенно невинной прогулки мы пришли к катастрофе европейской цивилизации. Но Зебальд как раз и говорит: а разве это разные вещи? В этом и заключается его главный литературный фокус. История для него не лежит в учебнике отдельными главами: здесь Ренессанс, здесь колониализм, здесь Холокост, здесь личная биография. Нет. История существует как подземная система корней. Потяните один и зашевелятся все остальные. Поэтому Зебальд любит отступления. Более того: отступление у него становится сюжетом. Обычный роман говорит: герой отправился из пункта А в пункт Б. Зебальд говорит: герой отправился из пункта А в пункт Б, но по дороге вспомнил пункт В, который оказался важнее пункта Б, а затем выяснилось, что пункт В вообще находится в прошлом и что никакого «прошлого» в человеческой памяти не существует. Это писатель, у которого память ведет себя как пространство. Именно поэтому его герои так много ходят. Пешая прогулка - один из главных жанров Зебальда. Пока человек идет, сознание освобождается от необходимости быть последовательным. Можно свернуть, остановиться, подобрать с земли какой-нибудь камень, вспомнить умершего. Можно вдруг понять, что судьба одного человека связана с судьбой целой страны.

  «Кольца Сатурна» особенно хорошо демонстрирует этот принцип. Формально это книга о путешествии по английскому графству Суффолк. Но постепенно прогулка превращается в путешествие по истории разрушения. Английский пейзаж начинает сообщаться с историей Китая, колониализма, торговли, войн, европейской эмиграции, германской катастрофы. Книга движется не вперед, а вглубь - здесь появляется главное слово для Зебальда меланхолия. Только не надо понимать меланхолию как обычную грусть, зебальдовская меланхолия - это способ видеть мир. Если человек смотрит достаточно долго, говорит Зебальд, любой предмет начинает свидетельствовать о чьем-то исчезновении. Старый дом о прежних жильцах, фотография о человеке, которого уже нет, станция о тех, кто когда-то приехал туда детьми и потом узнал, что их родители погибли, ландшафт о войне, даже шелест дерева может оказаться частью истории человеческого насилия. Отсюда знаменитые фотографии в книгах Зебальда и они выглядят как документальные доказательства, но одновременно вызывают сомнение: что именно они доказывают? Фотография вроде бы говорит: «Это было», а Зебальд тут же заставляет нас спросить: «А что именно было? И откуда мы знаем, что это именно то, что нам кажется?» Так возникает его замечательная игра между фактом и вымыслом.

  Его книги используют элементы мемуара, биографии, путешествия, эссе, истории и художественной прозы; фотографии, документы и реальные биографические сведения постоянно соседствуют с вымышленным или измененным. Потому что Зебальд не хочет сказать: «Вот истина, а вот вымысел». Он говорит гораздо неприятнее: человеческая память сама устроена как вымысел. Мы вспоминаем не то, что произошло. Мы вспоминаем то, что можем восстановить из обломков.

  И здесь появляется «Аустерлиц». Это, пожалуй, наиболее совершенная форма зебальдовского романа. Жак Аустерлиц человек, который постепенно обнаруживает, что его собственная биография от него скрыта. В детстве он был вывезен из Центральной Европы в Англию в рамках "Kindertransport". Взрослый человек пытается восстановить собственное прошлое и постепенно узнает историю своих родителей, своего языка, своего имени. То есть, герой должен сначала найти прошлое, чтобы найти самого себя. В обычном романе человек движется от прошлого к будущему. У Зебальда человек движется из настоящего в прошлое и только там обнаруживает собственное настоящее. Это очень важный переворот. И потому знаменитые длинные предложения Зебальда вовсе не стилистическое чудачество. Они соответствуют устройству его сознания. Фраза не хочет заканчивать мысль, потому что мысль не закончена. Она вспоминает еще одно, затем еще одно, затем внезапно обнаруживает связь, которой не предполагала в начале. У Зебальда предложение похоже на коридор, в котором открываются новые двери. А иногда на тоннель. А иногда на могилу. Причем пишет он совершенно спокойно. Без истерики. Вот что особенно страшно.

  Зебальд почти никогда не кричит там, где другой писатель давно бы уже кричал. Он рассказывает о катастрофе голосом человека, который рассматривает старую фотографию. И именно поэтому катастрофа становится сильнее. Зебальд вообще не любит эффектных жестов. Он предпочитает след. Не изгнание, а, например, человека, который спустя сорок лет вдруг понимает, что говорит на чужом языке. В этом отношении Зебальд чрезвычайно европейский писатель. Его интересует не только Вторая мировая война и не только немецкая вина. Его интересует сама европейская способность производить катастрофы, забывать о них, а потом обнаруживать их последствия в совершенно неожиданных местах. Его книги постоянно возвращаются к памяти, утрате, изгнанию, разрушению и исторической травме. Но есть еще одна вещь, без которой Зебальда легко превратить в унылого пророка скорби. Он довольно смешной. Просто его юмор спрятан очень глубоко. Он любит странных людей, нелепые учреждения, причудливые английские обычаи, чудаков, коллекционеров, людей, которые десятилетиями занимаются совершенно невероятными проектами. В этом отношении он гораздо ближе к Кафке, чем может показаться при первом чтении. И здесь возникает парадокс.

  Зебальд пишет о смерти, но его книги населены жизнью, он пишет о разрушении, но бесконечно рассматривает вещи. Он пишет о забвении, но создает одну из самых мощных литератур памяти. Он пишет о невозможности восстановить прошлое и при этом всю жизнь занимается именно его восстановлением. Наверное, поэтому Зебальда лучше всего читать не как автора «о Холокосте», «о войне» или «об эмиграции». Это все слишком маленькие определения. Зебальд - писатель о последствиях, его интересует не взрыв, а круги, которые расходятся после взрыва. И в этом смысле его литература удивительно современна. Мы привыкли думать, что прошлое находится позади, но Зебальд предлагает более неприятную модель: прошлое находится вокруг нас. Оно стоит в архитектуре, оно лежит в семейных фотографиях, оно звучит в чужом акценте, оно может быть спрятано в названии улицы, оно может внезапно возникнуть в памяти человека, который сорок лет считал себя совершенно другим человеком. Зебальд - писатель не о прошлом, он писатель о том, как прошлое продолжает происходить. И, может быть, главный его вопрос звучит совсем просто: что мы обязаны помнить, если сами уже не способны помнить? На этот вопрос он не дает ответа, он просто идет дальше. И за ним хочется идти.