Первая Чечня

Войну тогда же закончили. Соглашения, Будённовск, договорённости, волчьи укусы южного подбрюшья, политические игры, интересы бывших явных вражин и текущих типа союзников, оторопь от бывших советских сограждан не на нашей стороне. И страх.

Страх матерей с отцами за детей, отправленных туда. Страх барыг за крышу, вдруг старательно расползающуюся в стороны, от понятных братков к объявившимся чехам. Страх обычных людей, выросших в каком-никаком, но порядке с законом и ценностями перед войной, не стучавшей, а ломившейся со всех сторон, полыхавшей тут да там, везде, где совсем недавно поигрывали мускулами страны Варшавского договора. 

Гонки за Гамсахурдией трогали Россию-матушку постольку-поскольку. Заруба грузин с абхазами в основном касалась южан, да и то, тех самых сочинско-побережных, что вовсю начали наживаться на поездках в Геленджик с Адлером. Кошмарящие всех вокруг сербы, схватившиеся с албанцами, хорватами, боснийцами, заставляли находить-открывать вот-вот свежие политические карты мира и удивляться творящемуся. 

Чечня рубанула нас всех наискосок, ровно Николсон дверь гостиничного номера в «Сиянии». О мемах никто тогда не знал, в Кинге и кино по Кингу мало кто разбирался, но где-то так и выходило – вот недавнее прошлое в СССР, вот мы тут, а вот, раскидывая щепки с краской, в полотно хрустит топор, и с него к деревянным брызгам липнет кровища пополам с костяной крошкой, слезами и горем. 

На Новый девяносто шестой по ОРТ крутили «Старые песни о главном», страна смотрела, пьяно умилялась, радостно подпевая таким родным-знакомым лицам и выживая-выжимая память о прошлом НГ, где пацаны штурмовали Грозный, где наши танки горели на улицах, а танкистов не признавали высокие договаривающиеся стороны, где снова срочники покатили на войну, вот только вдруг война стала немного непонятной. Это понимали даже мы, отроки-подростки поколения Х, только-только видевшие старших родственников в медалях ДРА с афганкой. Даже нам стало неясно – зачем идти, воевать, умирать?

Девяностые лихо срубали с жизни вокруг кажущееся обязательным. Жизнь держалась, крепко проклеенная совковским не случившимся социализмом, держалась, но дырки лезли тут и там. Секции велись, но соревнований детям провинции не давали. Учителя учили и временами не видели зарплату. Заводы-фабрики где работали чуть не в убыток, где закрывались, торговали всем подряд и не нашим, нефтянка с газом седлали волну, шахтёры колотили касками по Красной площади, с окраин на Русь вдруг хлынули беженцы, недавно отправлявшие родным южные сезонные посылки, братские республики скалились и грызли строителей будущего, обзывая уже тогда колонизаторами, а на Кавказе вдруг замаячила тень имама Шамиля, чуть не открывались рабские рынки, загрохотало не только выстрелами, но слухами о договорняках, журналистскими расследованиями, трёпом взрослых и даже лениво брошенным новым знакомым Ефимом:

- У меня батя – чеченец…

Что имелось в бате-чеченце и имелся ли сам батя при матушке нашего чёткого самотлорца Яфа – никто не знал. Мы точно знали простое – впереди почти всех ждёт армейка, а понятие «горячая точка» вдруг стало осязаемо близким, раскалённым и страшноватым. Война книжек, фильмов, баллад Высоцкого, война за правое дело, свободу, счастье трудящихся, оборачивалась в новой России чем-то другим. 

Страх рождает злость на себя, та обращается яростью, а лучше этой лихой тяги к разрушению никто ничего не придумал для войны. Первая Чечня родила новый незнакомый страх, поставила на старом городском кладбище светлые модные памятники немногим к счастью погибшим, и, к своему завершению, сделала невозможное.

Мы привыкли к войне, страх сгладился, страх перерос в желание мести, а месть просто так ничем не потушишь. Среди знакомых, трущихся с ментами, вдруг появились ЛКН, лица кавказской национальности, и махровое черносотенство, оттенив Милитона Кантарию, нёсшего красное знамя на макушку Рейхстага, это самое прошлое с призраком Союза Михаила-Архангела, летом девяносто шестого, по центральному Первому, в ещё живой «До шестнадцати и старше…», это прошлое нашло выход злобе – в скинах. 

Где-то там, кроме жратвы получше, контроля попроще, напрягов поменьше, у всех срочников России-матушки появился стимул, если потребуется, ехать да воевать. Не из правильных понятий учебников истории с детскими книжками, а из ненависти со злобой, в те самые годы въевшиеся в кожу точно тушь с иглы самодельной тату-машинки – криво, косо, грязно, но со следом навсегда, само не растворится, просто так не выведешь. 

Первая Чечня наискось, как клинок будённовского конника, рубанула по пусть не самой лучшей, но всё же доброй прошлой жизни. Рубанула, отсекая ту навсегда, рубанула и заставила Кавказ снова закипать кровью, горем, бедой и опять проснувшейся, никогда не засыпающей там, войной.