Оборотень против божества. Азиатский хоррор.

Глава 15. Штурм дворца.

Лёгкая эскадрилья лазутчиков плавно миновала последние парящие изумрудные пагоды и величественно пошла на посадку перед парадной площадью Южного Клана. Но как только они всей дружной компанией стали приближаться к запертым воротам Нефритового Дворца, вокруг них начало происходить нечто совершенно непонятное, зловещее и пугающее.

Перед глазами у путешественников всё стремительно поплыло, привычное сознание на глазах затуманилось плотным, вязким туманом, а в лёгкие мёртвой хваткой въелся совершенно другой, чужой запах дикого горького миндаля и прелой листвы. Из-за стен дворца внезапно стала звучать странная, давящая музыка природы и всего живого, наполненная утробным подземным писком и скрипом. Сама реальность Каннама вокруг них искажалась, чистая дорога, которая секунду назад была соткана из белого нефрита, бамбука и затвердевшей янтарной смолы, внезапно превратилась в земляной настил. Под ногами проступила просто сырая, дышащая могильным холодом земля.

Тут лисья кошка Ян, почуяв неладное, испуганно попятилась назад и наотрез отказалась ступать на эту площадь. Обладая феноменальной древней интуицией девятихвостой Кумихо, она бдительно прижала уши к голове и замерла у самого края тропы, чутко улавливая скрытые флюиды смертельной опасности. И чутьё ее не подвело.

Кузены Дримпапони подошли к створкам ворот и крепко схватились руками за два больших медных кольца, висевших по обеим половинкам, надеясь потянуть их на себя и открыть. Но стоило их пальцам сжать холодный металл, как на площади начался разрушительный биологический кошмар, и реальность вокруг людей стала странно и необъяснимо искажаться. Перед глазами у путешественников все мучительно поплыло, привычное сознание затуманилось плотным дурманом, а в легкие мертвой хваткой стали въедаться невыносимые запахи застоявшегося тлена, предвестника несчастий. Музыка зазвучала громче и пугающе. Эти колоссальные деревянные створки ворот являлись совершенной биозащитой дворца, и вырезанная на них изящная картина в традиционном корейском стиле в один миг начала страшно оживать и шевелиться. Изначально там мирно цвели нежные бутоны, зеленели резные листики, над ними порхали пушистые пчелки, хрупкие бабочки и легкие стрекозы, в самом внизу ползали крошечные жучки и муравьи , а под деревянными корнями растений неподвижно сидела склизкая лягушка.

На мертвых воротах пульсирует вена,
Бутоны раскрыли голодные пасти.
И ткань бытия, словно гнилостная пена,
В один лишь момент разрывает на части.

Взлетают стрекозы из кости и пепла,
И полчища жужелок хлынули к ногам.
Подземная жаба от тлена ослепла,
И рев ее дикий плывет по холмам.

Сжимает металл леденящая хватка,
Дурман подступает удушливым злом...
Каннама граница страшна и несладка,
Где каждый узор обернулся врагом.

Но в секунду пробуждения панно ожившие растительные лозы мгновенно оплели братьев по рукам и ногам, намертво приковывая людей к створкам. Нарастание ужаса шло постепенно, лишая парней последней надежды. Тонкие, скользкие побеги хищных растений поползли выше по телу, безжалостно забираясь под складки их новых шелковых ханбоков, а затем острые растительные ростки, шипы и колючки начали медленно вонзаться прямо под живую человеческую кожу, прорастая внутрь вен. И тут же, о ужас, окружавшие ворота дикие паучьи лилии смерти одновременно раскрыли свои кроваво-красные бутоны, превращаясь в зубастые плотоядные пасти, и со свистом выплюнули в лица несчастных мастеров плотное облако едкой, фосфоресцирующей изумрудной пыльцы. Эти цветы стебли и луковицы и пыльца Ликориса лучистого смертельно ядовиты. В Азии ликорис веками сажают строго по краям кладбищ. Луковицы цветка настолько ядовиты, что их высаживали вокруг могил, чтобы дикие животные, грызуны и подземные вредители не раскапывали землю и не тревожили покойников. Эти цветы мертвых выглядели в точности как шевелящиеся лапы гигантского паука или багровые щупальца хищного чудовища, готового вцепиться в добычу и растет он обычно на обочинах дорог, ведущих в подземное Царство Теней и Ад. Его присутствие означает границу между мирами, между прошлым и будущим, жизнью и смертью. Земля вокруг побагровела от алой паучьей лилии.

Живые побеги оплели тела,
Шипы прорастают сквозь вен полотно.
И лилия смерти Ликорис расцвела,
Стекая багрянцем на грешное дно.

Пыльца изумрудом плюет мертвецам
В испитые страхом сухие глаза.
Граница миров, неподвластная снам,
Спешит свой карающий суд досказать.

Щупальца монстра ведут в Царство Теней,
Где корни ворот забирают покой.
И алые лапы кладбищенских дней
Смыкаются намертво над головой.

Братья почувствовали, как их ноги превращаются в тяжелые корни, которые бионическая система ворот принялась насильно втягивать глубоко в сырую землю. Кузены Дримпапони на глазах становились безмолвной частью кошмарного живого панно.

Врастают ноги в кладбищенский тлен,
И вены лоза пробивает насквозь.
Дворец забирает кузенов в свой плен,
Где мясо и корни сплетаются вврозь.

Живым удобрением в багровом саду
Замрут мастера у закрытых ворот.
В прозрачном, удушливом, сладком бреду
Ликорис безумный из них прорастет.

Окончен их путь по лазурным горам,
Серебряный диск улетит в небеса...
И в вечном Каннаме по диким холмам
Лишь ветер оплачет угасших глаза.

Цидрони в глубоком потрясающем ужасе попытался немедленно оттащить своих кузенов от проклятого затвора, но от этого прикосновения сам мгновенно попался в эту мертвую петлю, замерев рядом с ними. Всё трое мастеров вовсе не были полностью парализованы, но они не могли сделать ни одного самостоятельного шага или пошевелиться, и от этого происходящее казалось еще более жутким. Их тела непрерывно и беспомощно шатало из стороны в сторону, словно молодые живые растения под порывами яростного штормового ветра, и несчастные люди лишь неистово извивались в своих земляных оковах, пока хищная земля упрямо высасывала из людей последние соки, созидательную жизнь и само теплое дыхание. Когда же охваченные диким первозданным страхом путешественники в полном отчаянии пытались громко закричать, призывая на помощь, им тут же в раскрытый рот на лету со свистом залетало какое-нибудь крылатое омерзительное насекомое, затыкая дыхание и заставляя судорожно захлебываться.

Замкнулась петля на запястье Цидрони,
И трое провидцев качаются в такт.
В безумном, предсмертном, живом марафоне
Их плоть заключает со смертью контракт.

Земля извивается, соки вбирая,
И ветер ломает живые ростки.
А крик о спасении, в горле сгорая,
Встречает хитиновый скрежет тоски.

Ворвется в открытую пасть прямо с лету
Оживший из дерева гнилостный гнус...
И некому больше призвать их к ответу,
И некому снять этот каверзный груз.

Полчища оживших тварей принялись заниматься своим прямым, жестоким природным делом, превращая тела людей в питательную почву. Мохнатые пчелы бесцеремонно запускали свои хоботки под кожу мастеров, пытаясь яростно высосать соки, а тяжелые пестрые бабочки плотно облепили шеи, стремясь отложить на теплую человеческую плоть свои многочисленные яйца ради выведения прожорливых гусениц. Крупные зубастые стрекозы принялись методично выедать нежную кожу на веках и губах обезумевших инженеров, пока жучки-точильщики с сухим скрежетом вгрызались в ногтевые пластины на руках как в старую сухую кору деревьев, чтобы отложить там свои скрытые личинки. А рой муравьев внезапно зашевелился и единой бурлящей массой, лавиной нахлынул на несчастных путников, прогрызая все на своем пути.

Вонзаются жала под теплую кожу,
И бабочки яйца кладут на гортань.
Био-процесс на увяданье похожий,
Сдирает с кузенов телесную дань.

Скрежещут точильщики, ногти ломая,
Стрекозы вгрызаются в веки и рот.
И двинулась лавина, бурля и пугая —
Муравьев плотоядный и бешеный род.

Прогрызут они шелк и порвут сухожилья,
Превращая тела в ядовитый навоз...
Где латунные птицы раскинули крылья,
Там ликорис багровый на людях пророс.

Вслед за омерзительными насекомыми от деревянных корней картины с глухим шлепком отделилась старая склизкая лягушка, прыгнув утомленным героям прямо под ноги. Почуяв обилие живой добычи, она принялась тяжело и бесцеремонно скакать прямо по телам мастеров, чтобы на бешеной скорости выбрасывать длинный липкий язык и с чавканьем заживо пожирать этих многочисленных летающих и ползающих насекомых прямо с лиц и одежд онемевших людей. Кроме этого кошмара на картине биозащиты начали пробуждаться и выползать огромные, страшные пауки, принимаясь опутывать бьющихся в судорогах людей прочной, удушающей паутиной, а из темных подземных щелей резного панно появились зловещие черные скорпионы, готовые вонзить свои ядовитые жала в беззащитные лодыжки мастеров. От укусов у несчастных парней невыносимо зудело абсолютно всё тело, заставляя их содрогаться от дикого омерзения. Кокон смерти уже готов был окончательно поглотить замершую тройку мастеров, заперев их жизни в парализующей тьме вечного растительного плена.

Лягушка прыгнула с глухим упрямым шлепком,
И липкий вдогонку швыряет язык.
И кокон из пряжи окутал дымком,
И глохнет в гортани удушливый крик.

Скорпионы ползут из полуночной тьмы,
И жала вонзают в лодыжки парней.
И зуд раздирает остатки брони,
В плену этих диких, зловещих корней.

Вплетается плоть в костяной монолит,
Вся жизнь угасает в удушливой мгле...
И диск дирижабля над ними горит,
Пока мастера замерзают в земле.

Но в самый отчаянный и страшный миг, когда человеческие силы полностью иссякли, а дыхание Цидрони практически оборвалось, замеревшая у края площади лисья кошка Ян наконец всё отчетливо поняла. Преданное существо оборотень издало яростный, оглушительный тигриный рык, заставивший содрогнуться все парящие острова Каннама, и стремительно совершило один единственный, колоссальный прыжок. Прямо в этом ослепительном полете Ян распустила свой огромный хвост, который с шелковым шелестом разделился на девять исполинских огненных хвостов-вееров, и мгновенно обратилась в величественного, яростного летающего тигра. Вообще совершенно не касаясь зараженных ворот, проклятой земли и смертоносных медных колец, великая воительница прямо из воздуха начала свое беспощадное сражение. Летающая Дева-Тигрица Ян стремительным огненным вихрем обрушилась на копошащуюся биозащиту, безжалостно рассекая своими нефритовыми когтями хищные лианы, с корнем вырывая зубастые бутоны хищных лилий и в один миг перемалывая плотоядных насекомых, пауков и скорпионов в мелкую кошачью пыль. Её девять хвостов огненными хлыстами сокрушительно били по ожившему панно сверху, выжигая всю ядовитую заразу Королевы и полностью разрывая смертоносные биомагнитные цепи ловушки.

Раздался над бездной пронзительный рык,
И девять хвостов полыхнули огнем!
В самый отчаянный, финишный миг
Ян обернулась летающим львом.

Нефритовый коготь кромсает лозу,
Вырваны пасти кладбищенских стрел.
Огненный вихрь прогоняет грозу,
Где кокон удушливый замер и стлел.

Хлыстом девятихвостым по путам бьет Ян,
В пыль растирая хитиновый ад.
Рушатся цепи, рассеян дурман,
И вспять отступает страшный яд!

Ян рвет путы когтем из чистого нефрита,
И вырваны корни из раненой плоти.
Колдовская ловушка навеки разбита,
Оставив Ликорис в предсмертной икоте.

Обрушились створы ворот сокрушительно,
И выжжен дотла бионический ад.
Команда прошла этот рубеж решительно,
Вступая в Нефритовый Дворец и сад.

Лежат мастера на шлифованных плитах,
И ветер сдувает ядовитый нанос.
В судорожных вздохах, от боли испитых,
Каннам им спасенье в прохладе принес.

Она буквально вырывала и бережно выкапывала изголодавшуюся по теплу тройку братьев из этого удушающего земляного плена, полностью разрушая остатки колдовских оков Королевы. Тяжёлые медные створки биозащиты под этим невероятным натиском сокрушительно рухнули внутрь, и триумфальная команда лазутчиков наконец смогла тяжело пересечь рубеж, попадая на территорию Первого двора Нефритового Дворца.

Однако после этого страшного бионического рая уставшие герои полностью лишились последних сил и теперь просто неподвижно лежали в проходе. Они были совершенно не в силах сделать даже самое минимальное движение после изнурительного земляного плена, жестокого удара бионического тока и удушающих укусов насекомых. Молодые люди раскинули руки на шлифованных плитах, тяжело и прерывисто дыша, пока остатки ядовитой изумрудной пыльцы плотоядных лилий постепенно смывались с их бледных лиц прохладным горным воздухом Каннама.

Перед взором упрямых путешественников открылось колоссальное, монументальное пространство внешней площади, которая своей планировкой строго следовала традициям корейского зодчества. Этот просторный Первый двор был полностью окружён высокими каменными стенами из белого нефрита, служа местом для парадных смотров птичьей гвардии. Далеко впереди, на величественном гранитном возвышении парящего пика, безмолвно и грозно высились ещё одни, куда более неприступные Вторые ворота, преграждавшие путь во Второй двор. Команда знала, что в архитектуре Южного Клана каждый следующий рубеж вёл всё ближе к святая святых всего птичьего королевства - сокровенным личным покоям Королевы Ласточек, надёжно скрытым за третьей, финальной стеной, куда веками не смела ступать нога ни одного слуги или стражника.

В кольце нефрита, белого как снег,
Раскинулся парадный Первый двор.
И замедляет время мирный бег,
И стражники глядят во весь упор.

Вторые створки грозно впереди
Взметнулись на гранитном пике гор.
И пульс стучит в измученной груди:
Каннам ведет безмолвный приговор.

Три рубежа, три каменных стены
Скрывают тайну птичьих королей.
В святую высь покоев тишины
Вход запрещен для смертных и царей.

В ту же секунду свирепая Дева-Тигрица Ян плавно сбросила своё грозное боевое обличие воительницы Южного Клана, со сложным тихим щелчком внутренних реле вновь превращаясь в изящную лисью кошку-автоматона. Верное существо ласково и преданно завибрировало, бдительно поводя своими чуткими металлическими ушами, и немедленно принялось спасать утомлённых мастеров. Ян начала бережно лизать тёплым языком искусанные лица, губы, закрытые веки и обожжённые шеи путников, чтобы как можно скорее привести пострадавших братьев в нормальное человеческое чувство. Кошачья забота и тепло её Бесконечного Маховика быстро прогнали остатки могильного холода из их тел, возвращая лазутчикам былую ясность ума и зоркость глаз.

Щелчок реле - и тигр смирил свой пыл,
Ян снова кошкой гнет стальной хребет.
Автоматон на плитах закружил,
Даруя ласку искушенным бед.

Язык тепло маховика несет,
Смывая яд с опухших век и губ.
И холод смерти медленно течет,
Покинув вены, что сковал испуг.

Послушны уши, зоркость глаз горит,
Вернулся разум к мастерам сполна.
Их преданный и верный монолит -
Лиса и кошка, что для них верна.

Следом сообразительная Ян подбежала к заплечным сумкам и рюкзакам, которые мастера расчётливо прихватили с разбитого лайнера Медуза ради обеспечения надёжных путей отхода. Она ловко подцепила лапками замки и поочередно подала изнемогающим парням их походные целебные аптечки, которые им перед самым отправлением дальновидно выдал в дорогу добрый дядя Як Цидрак.

Цидрони судорожно вскрыл латунную крышку своей коробки, активировал хрустальные исцеляющие частоты и немедленно извлёк оттуда успокаивающие мази, чтобы бережно смазать горящую багровую опухоль на своей ладони. Когда мохнатые пчёлы безжалостно обсасывали его лицо своими острыми хоботками, юноша в полном отчаянии попытался смахнуть одну из них рукой, но бионическая тварь со всей силы жестоко укусила его прямо в центр ладони, оставив глубокий огненный след.

Старший из кузенов, Садовник, с глухим стоном растирал целебное лекарство по своей распухшей лодыжке, которую коварный чёрный скорпион успел глубоко пробить своим ядовитым изогнутым жалом перед самым прорывом, из-за чего парень теперь мучительно хромал на левую ногу. Младшего кузена тоже сильно ранило в этой адской ловушке, ведь одна из крупных зубастых стрекоз-хищниц на бешеной скорости задела его своим латунным, острым как бритва крылом, оставив на бледной щеке глубокую, сочащуюся кровью царапину.

Братья Дримпапони со злостью растирали спасительные мази по израненной коже, яростно выплёвывая забившиеся в рот остатки крылатых тварей и посылая самые сокрушительные проклятия этому фальшивому, жестокому бионическому раю. Их души были полны праведного гнева, ведь за этой маской вечной цветущей весны Каннама скрывалась безжалостная ловушка Королевы, готовая заживо перемалывать свободных людей ради подзарядки дворцовой системы. Живительная сила дядиных лекарств стремительно растекалась по замёрзшим венам героев, возвращая мышцам созидательный тонус и помогая превозмогать жгучую боль в суставах.

- Да будь прокляты эти парящие острова с их зубастыми цветами и липкими лозами, - хрипло и тяжело выдохнул старший из кузенов, Садовник, полностью приходя в себя под хрустальными частотами целебной аптечки. Он сильно хромал, но бережно помог упрямому Цидрони подняться на ноги. - Благодаря нашей Ян мы вырвались из этой адской растительной пасти у самого порога, но впереди нас ждёт Второй внутренний двор, так что дядина закалка нам ещё очень сильно пригодится.

Цидрони стоял, тяжело опираясь на плечо кузена, и его обычно бесстрастное лицо сейчас было бледнее нефритовых плит под ногами. Наследник империи времени впервые в жизни испытывал не просто страх, а сокрушительное унижение своего хвалёного швейцарского разума. Он, выпускник элитного колледжа Свисы, лазутчик, привыкший просчитывать каждый шаг как безупречный алгоритм, оказался абсолютно беспомощен перед диким, первозданным коварством Каннама. Его точные формулы и графики контроля разбились о простую сырую землю, которая едва не превратила его в биоудобрение.

Юноша посмотрел на свою ладонь, где под воздействием дядиной аптечки медленно затягивался огненный след от укуса бионической пчелы. В его мятежной душе, что-то болезненно хрустнуло. Цидрони начинал отчетливо понимать, что в этой парящей стране ему не удастся остаться просто холодным шпионом-наблюдателем. Каннам уже начал безжалостно ломать его характер, заставляя платить живой кровью за каждую секунду Настоящего. Прежние иллюзии контроля сокрушительно рушились в бездну, и его хваленые швейцарские формулы, идеальные чертежи и безупречные графики Свисы оказывались жалкими и беспомощными там, где в полную силу вступали простая человеческая воля, узы крови и верная преданность своего рода.

https://author.today/work/596509