Когда все открывается: Солнце Ладоги

Из "Солнца Ладоги" в соавторстве с Ольгой Гусевой. "Солнце Ладоги" — это книга о прошлых жизнях, об их "крутой" и сложной вязи. О памяти и воле. И о пути. О том, что все можно помнить иначе (чем было), но для того была цель. 

Харальд позвонил Рагнару в то утро. Утро было солнечное и туманное, зимний хлад был свеж. Рагнар стоял у реки и слушал ветер, а ветер пел ему одну древнюю песню, которую Рагнар когда-то сложил о Харальде. До того Рагнар этой песни не помнил, но она пришла утром, вслед Песне металла, и Рагнар ощутил веяние свободы, как будто что-то из его прошлого отпустило его, и теперь он мог пойти в будущее – еще увереннее. Рагнар поднял трубку сразу.

− Hei, Velor [5], − сказал Харальд, а потом почему-то перешел на русский, − Или я должен сказать Торбьёрн?

Рагнар улыбнулся тихо и солнечно, почувствовал, как где-то там, в Норвегии, хвойновласой другине Одина, улыбнулся Харальд.

− Hei, Alrikr [6], − сказал Рагнар, − или я должен сказать Харальд?
Он подставил лицо ветру и солнцу, и смог наконец проститься с прошлым. Никто не знал, что Велор – это было его прозвище, и то не совсем оно, это был ключ – к памяти Харальда, такой ключ Харальд конунг вложил в память Торбьёрна, сказав ему гальдр прежде чем умереть, чтобы через тысячу лет Рагнар помнил себя как Велора, а не Торбьёрна, и чтобы это имя стало ключом не только к памяти Харальда, но и к другой – к памяти Ведъярва, а значит и Ода.

− Мне нравилась та песня, − сказал Харальд.

− Я рад, − сказал Рагнар.

Он помолчал, а потом тихо запел: 

Внимайте, кольценосцы, 

Пока я про Харальда

Расскажу, искусств копьё острое 

Пребогатого;

О речах буду петь,

Что от девы мне ведомы,

Белой, светлой волосом,

Ныне что судила с вороном.

Мудра, считают, валькирия,

Мужи ей не были

Глазами милы сверкающей,

Птичьи голоса что ведает.

Приветила прозрачновекая

Белогорлая

Хюмира черепокрушителя, 

Что сидел на роге другов спасения. 

Что с вами, враны,

Откуда же путь ваш,

Кровь тут вот на клювах

А день ещё ясен?

Плоти ошмётки в когтях,

Трупный запах смердит,

Близко вы были в ночи,

Вижу я там, где падаль. 

Что с вами, враны,

И откуда путь ваш,

Орлам побратимы,

И вот тогда помыслил:

«Харальд вот вёл же нас,

Сын что Хальвдана,

Близко там были,

В ночи мы у трупов».

Знаешь, я думал, конунга,

Живет что на Квиннаре, 

Вождь норвежцев,

Глубокими правит килями,

Кровавыми реями поперечными

И щитами красными,

Смолёными вёслами,

Заснеженными палатками. 

В походе йоль выпьет, 

Если то один решит,

Воевода бесстрашный,

Во Фрейрову игру играть.

Юный дым не приемлет

И внутри сидеть

Возле дыма очажного,

Рукавицы лебяжьепуховые.

Слышали в Хаврсфьорде, 

Как там бился

Конунг рода знатного

С Кьётви Богатым. 

Корабли пришли с востока,

Жаждавшие сражения,

С пастями драконьими

И резными штевнями.

В свалку хозяева

И белы щиты,

Копья запада

И мечи вальские;

Ревели берсерки,

Иссякал уже бой,

Вои волчьешкурые

Железом лязгали.

Испытывали впереди-правящего,

Когда бегству их выучил,

Всевластный восточников,

В Утстейне что обитает.

Жеребца Нёккви сдвинул,

Когда еще ждали битвы,

Грохот стоял щитовый,

Прежде чем пал Хакланг. 

Наскучило тогда пред Косматым

Землю удерживать

Конунгу толстовыему, 

За щит положил остров. 

Раненые под банки бросились,

Хребты склонили

Головами к килям. 

Спинами сверкали

В сыпи камней им вслед

Свафнира залов бересты

Подумавшим впредь;

Спешили на восток

И от Ядара прочь,

Спеша из Хаврсфьорда,

Мнили мёда сладость.

На песок легли павшие,

Данью одноглазому, 

Объятий Фригг обитателю,

Что радовался подвигу. 

Иным завладеют

Рабыни Рагнхильд, 

Дисы надменные,

Во время пиршества,

Чем рыси битвы видели,

Коих Харальд морил голодом,

А они сами насытились. 

Отверг хольмрюгских

И дев хёрдских,

Хейнверских

И из рода Хёльги,

Конунг знатный родом,

Взяв жену у данов.

Щедр ли на богатство

Защитникам земель,

Этот вот грозный,

К искусным воям?

Щедро одаривал

Войно-сияющих,

Они в дворе Харальда

В хнефатафл спорились,

Остротой копий,

Мечей прекрасных,

Гуннским золотом,

Восточными девами.

Яростна бьёт радость их

Когда битв ожиданье зрят,

Вскинуться жаждут

И бежать к вёслам,

Ремни рвать

И уключины ломать

Мню, безудержно влечёт

Пенить вал вождя волею.

Спрошу у скальдов,

Все ведь знающих,

Певцам походы

Всецело ведомы,

Раз были с Харальдом.

По одежке видно

И по золотым кольцам,

Что они други конунга,

Плащами владеют красными,

Доброткаными полосатыми;

Мечами сребрянообвитыми,

Рубахами кольцеплетёными, 

Мечей дорогими перевязями

И шлемами золочеными,

Обручьями вкруг запястий,

что выбраны для них Харальдом.

Спрошу про берсерков,

Тех, кто пробует

Море трупов, 

Как кидались в войско

Мужей в бою яростных?

Волчьешкурые − те

В битвах яростных

Багрят щиты свои

Боем окровавленные,

Являясь на битву,

Всегда сплоченные.

Им, думаю, 

Может довериться

Вождь знающий,

Как рубят они щиты.                                        Рагнар закончил свою песнь. Сильно, тягуче текла она теперь в волнах ветра над Волховом. Сердце Рагнара колотилось быстро, он теперь слышал ее удары, ее переливы, ее отзвуки – своей песни. Он сложил ее в честь Харальда. Он хотел прославить его, хотел петь его славу. И пел, пел так, как мог только он. Он знал Харальда лучше других. Рагнар… Торбьёрн пел эту песню Харальду в ту ночь, когда Харальд вручил ему щит, красный щит с чёрным вороном. Золоченым ободом. Торбьёрн принял этот щит. Щит с вороном. И получил за него свое прозвище – Хорнклови – Ворон, или Углоклювый, Рогоклювый. У Торбьёрна и других дружинников конунга и до того были красные щиты с изображенными на них черными воронами, но тот щит был особенный. Харальд сам выбрал узор для него – узор по золоту, и дерево для него. Харальд всегда был щедр, никогда он не скупился на подарки для своих воинов. А скальдов, скальдов одаривал и того больше. Они были у него в большой чести, особенно Торбьёрн да еще Аудун Плохой Скальд, который был еще скальдом его отца, Хальвдана конунга. Аудун всегда сидел на почетной скамье первым против конунга, потом сидел Торбьёрн, а потом скальды Альвир и Бард. Аудун и Торбьёрн были большие друзья, они всегда пели вместе – для Харальда. А Альвир дружил с Бардом, и они пели тоже вместе. А сейчас Аудун… он строил корабль для Харальда. Он, Тур, Торвальд − Аудун, строил для Харальда корабль… имена – суть памяти, не истории. Что нужно было для памяти, то запомнилось, что нужно было для будущего, то потом пришло. И то, и другое – все одно путь.

Эту песнь, Песнь о Харальде, Торбьёрн сложил один и спел ее один перед Харальдом. Эта песнь была особая, Торбьёрн постарался – соединил в ней три размера – малахатт, льодахатт и форнюрдислаг. 

Торбьёрн хотел вложить в песню всю истинную суть, потому в ней так много деталей быта, сражений, он хотел облечь слова в реальную форму, а смыслы в «плоть», он хотел спеть истину, и он смог… Эта песня была вся суть Харальда как вождя. Торбьёрн это знал, и он хотел донести это людям. Но люди не поняли его.

А вы бы поняли такую песню? Многие до сих пор не понимают... Вот, многие исландцы, например (за всех говорить не решусь) и люди, по ним сохнущие.