Анонс. Зона 25. Дорога домой. Глава 11. "Спираль"

Автор: Виктория Роа

- Перестань, - прошептала Сойка, зажмурившись. - Пожалуйста, перестань. Не говори моими словами. Не кради мою боль. Она единственное, что у меня осталось.

Последнее слово вышло из неё не голосом, а рваным выдохом. Сойка сидела на полу, на коленях, ладони всё ещё прижаты к ушам, и смотрела на него снизу вверх, и в её взгляде было всё: ужас, мольба, ярость, любовь - всё сразу, всё вместе, как перегруженный нейромост, который не может разделить сигналы и вываливает их все разом, единым, неразборчивым, ослепительным потоком.

Стыд.

Не тот стыд, который бывает, когда ты сделал что-то плохое. Не тот, который жжёт щёки, когда тебя застали врасплох. Другой. Глубокий, вязкий, идущий изнутри, из самой сути, стыд человека, который крикнул, и разрыдался, и вывернул себя наизнанку. Она сидела на полу, на коленях, перед призраком, и рыдала, и кричала, и умоляла, и вся её боль - вся, до последней капли, до последнего нерва была вылита на пол, как вода из разбитого стакана, и она растекалась по тёплому дереву, и дерево впитывало её, и от этого было ещё стыднее, ещё больнее, ещё безысходнее, потому что она не могла её собрать, не могла влить обратно, не могла закрыть, спрятать... Буря была внутри. Буря была в ней.

Она - Сойка. Она та, кто входила в чужие сознания. Та, кто ходила по чужой памяти, как по своим коридорам, и выходила оттуда с чужими секретами, чужими страхами, чужой правдой. Та, кого боялись. Та, кого уважали. Та, на кого смотрели снизу вверх, потому что она стояла, когда все падали, и шла, когда все стояли. И вот она...на коленях. Перед тенью. С мокрым лицом, с руками, что дрожали так, и она не могла их унять, с голосом, который сорвался, сломался, и не было ничего, только хрип, только шёпот, только мокрое, жалкое, раздавленное «пожалуйста».

Пожалуйста.

Она подняла на него глаза.

- Я не знаю, как жить без тебя! - выкрикнула она, - Я пыталась! Я пыталась четыре года! Я вставала каждое утро, каждое, каждое проклятое утро! - Сойка со всей силы ударила рукой о деревянный пол, чтобы заглушить боль.- и пила кофе, сражалась, защищала, строила то, что ты оставил! Я вставала, когда не могла встать! Я шла, когда не могла идти! Я держала его Предзонник твоими руками, потому что моих не хватало! Я держала, потому что ты оставил его мне, потому что ты доверил его мне, и я не могла бросить, не имела права бросить, потому что бросить значит предать тебя, значит сказать, что ты зря мне верил, значит признать, что я не справилась!

Слёзы хлестали из её глаз горячие, неконтролируемые...

- Но каждый день, - продолжала она, и голос её падал, опускался до хриплого шепота, - каждый день я просыпалась с одной мыслью. Одной. Его нет. Его нет. Его нет. Три утра подряд и каждый раз как первый. И каждый вечер я засыпала с надеждой - глупой, детской, безосновательной, что когда я открою глаза, ты будешь здесь. Рядом. Живой. Ты был в моей голове, в моей памяти, в каждом звуке, в каждом запахе. Ты был везде, куда я ни смотрела, и я не могла отвести взгляд, потому что отвести взгляд - значит увидеть мир без тебя, а мир без тебя не мир, а декорация, пустая, серая, функциональная, в которой я двигаюсь, дышу, функционирую, но не живу. Не живу! Я не живу, слышишь?! И я не могу отпустить тебя, - прошептала она, и голос её был тихим, что его можно было услышать только в полной тишине.

Сойка опустила голову. Слёзы падали на пол, на тёплое дерево, и оставляли тёмные пятна, и дерево впитывало их, как впитывает всё, что на него падает, тихо, беззвучно, без сопротивления. Он смотрел на неё. Долго. Молча. С тем выражением, которое она знала наизусть: спокойным, тёплым, с тенью грусти, которая была в нём всегда, даже когда он улыбался, даже когда смеялся, даже когда был счастлив.

А потом он протянул руку.

- Тогда останься, - прошептал он. - Останься со мной. Здесь мы можем быть вместе. Никакой боли. Никакой Зоны. Никаких потерь. Только мы, Свет...