Зона 25. Дорога домой. Глава 12. "Проводники". Отрывок.

Автор: Виктория Роа

Ключ закрыла глаза.

На мгновение. На один удар сердца. И перед внутренним взором, не перед глазами, а перед тем, что глубже глаз, перед тем, что видит не свет, а образы, не образы, а чувства - вспыхнуло лицо Сойки. Не той Сойки. Не той, что сжигала посты Воронова. Не той, что стояла перед трибуналом - прямая, жёсткая, с золотыми нитями, которые горели так ярко, что больно было смотреть. Не той, что входила в чужие сознания, как входят в комнату, и выходила оттуда с чужими секретами. Не той, кого боялись. Не той, кого уважали. Не той, кем она стала.

Другой.

Той, что сидела в общем зале Братства, в углу, у стены, за столом, который все обходили, потому что знали: если сесть рядом - она не заговорит, не посмотрит, не улыбнётся, просто будет сидеть, молчать, пить кофе, смотреть в стену взглядом, который был не пустотой, а чем-то хуже пустоты - присутствием отсутствия, взглядом человека, который здесь, но не здесь, который дышит, но не живёт, который пьёт кофе, но не чувствует вкуса, потому что вкус это чувство, а чувства умерли вместе с ним, вместе с Бароном, и от них остался только этот взгляд, направленный в никуда...

Это был первый год. Первый год после смерти Барона. Год, когда Сойка пришла в Братство... нет...сюда приходят добровольно, не пришла, а была втащена, втянута, как втаскивают раненое животное в укрытие, не потому что оно хочет, а потому что оставлять снаружи - значит дать ему умереть. Она была тихой. Молчаливой. Не опасной, нет, она не была опасна, её нити горели, её нейромост работал, её сила никуда не делась, но она не использовала её, не направляла, не применяла. Она была телом без воли. Дыханием без жизни. Функцией без цели. Она приходила на собрания, стояла в строю, выполняла приказы и всё это с тем же, пустым, направленным-в-стену взглядом, и все знали, и все видели, и все обходили её.

Ключ помнила то собрание. Помнила точно, до последней детали, до последнего звука, до последнего блика света на столе. Собрание было пустяковое - обсуждали перераспределение патрульных маршрутов в восточном секторе, какую-то мелочь, бюрократию, вопрос, который не стоил ни времени, ни слов, и который тем не менее обсуждался сорок минут, потому что Братство умело раздувать из мухи слона (Особенно когда объясняла Волкова), как умеют все организации, все системы, все структуры, в которых люди живут достаточно близко и достаточно долго, чтобы начать ссориться из-за пустяков (особенно когда слово берет Волкова). Ключ сидела во втором ряду, слушала вполуха, скользила взглядом по залу и увидела её.

Сойку. В углу. За столом. С кружкой кофе, которую она держала обеими руками, не потому что кофе был горячим, он давно остыл, а потому что руки не знали, куда деться. Тёмные круги под глазами. Бледная кожа, на которой золотые нити горели тускло, незаметно, как фонари в тумане. Она смотрела в стену. Не на стену, а именно в стену. В ту точку, которая была не поверхностью, а порталом, окном, выходом туда, где её не было, где был он, где был особняк, где был огонь, где было всё то, чего здесь, в общем зале Братства, среди патрульных маршрутов и бюрократии, не было и никогда не будет.

И Ключ встала.

Не потому что решила. Не потому что подумала: «Подойду к ней, заговорю, подружусь». Нет. Она встала, потому что не могла сидеть. Потому что смотреть на Сойку на эту маленькую, тихую, убитую горем женщину в углу, с остывшим кофе и волосами на лице и сидеть, ничего не делать, было невыносимо. Не физически. Не умственно. А как-то иначе, как-то по-другому, тем чувством, которое не имеет названия, которое живёт не в голове, а в груди, в том месте, где сердце, и которое говорит не словами, а импульсом, толчком, тем, что заставляет встать, пойти, подойти не зная зачем, не зная, что сказать, не зная, что будет, но зная: надо. Надо подойти. Надо. Потому что если не подойдёшь, кто подойдёт? Кто? Волкова со своими протоколами? Кто?

Она подошла.

Села рядом. Не напротив, а рядом, на ту же скамью, на расстоянии вытянутой руки, не ближе, не дальше. Сойка не повернулась. Не посмотрела. Не шевельнулась. Она сидела, держала кружку, смотрела в стену, и Ключ была уверена, что её не заметили, что она - пустое место, что её присутствие ничего не значит, ничего не меняет, ничего не добавляет.

А потом Сойка медленно, не поворачивая головы, только глазами и посмотрела на неё.

И Ключ увидела. Не пустоту. Не стену. Не отсутствие. Она увидела - боль. Живую, настоящую, невыносимую, такую, от которой хочется отвести взгляд, потому что смотреть на чужую боль это как смотреть на солнце: можно, но недолго, и потом всё плывёт, и режет, и жжёт. Но Ключ не отвела. Смотрела. Прямо. Молча. Не улыбаясь, не кивая, не делая ничего из того, что делают, когда хотят утешить, просто смотрела, и в этом взгляде было одно: я вижу. Я вижу, что тебе плохо. Я не знаю, что делать. Но я здесь.

Ключ почувствовала. Не заметно. На миллиметр, на атом, на один единственный градус. Но сдвинулось.