Субботний отрывок

К субботнему флэшмобу Марики Вайд. Как обычно, новое из впроцессника. Начало 57-й главы.

В церкви Родри бывал нечасто. Последний раз – в монастырской, на Инис-Вайре. Был, впрочем, еще кубрик на «Дон», обустроенный для служб и молитв, – но туда Родри так и не зашел – лишь заглянул, не переступив порога. И, по правде сказать, заходить не стремился. Что сам христианский Бог, что его сын Йеси Крист – оба казались ему слишком занудными. Одни только долгие мессы с заунывными песнопениями чего стоили! А посты, а епитимьи, а стояния на коленях! Однако больше всего Родри раздражало то, что и Бог, и Йеси совершенно не ценили веселых проказ, а за плутовство, даже за самое остроумное, могли и покарать. То ли дело, например, хитроумный мастер мороков и перевоплощений Гвидион фаб Дон!

Надо ли говорить, что всякий раз, когда Родри попадал в христианский храм, у него прямо-таки чесались руки от желания сотворить какую-нибудь проделку. Не останавливало Родри даже то, что добром для него такие выходки не кончились ни разу. Взять хотя бы историю с его изгнанием с Инис-Вайра! Злобные монахи мало того что отправили бедолагу в море в хлипком гаэльском куррахе, так еще и весел пожалели! А вся вина-то Родри была лишь в том, что он сыграл разок в кости с толстым ризничим да еще запустил петуха в церковь на утренней молитве. Вот чем этим святошам петух не угодил? У самих-то у них на иконах и голуби нарисованы, и ангелы. А петух чем хуже? Тоже с крыльями, тоже в перьях. А уж когда запоет – куда там до него что голубям, что монахам из церковного хора!

После того путешествия в куррахе Родри решил быть осторожнее. Нет, подшучивал над монахами и прочей церковной братией он по-прежнему. Но в храмах больше не появлялся – ни на корабле, ни в По́рту, ни в Ликсусе.

Так что если бы не взмыленная ведьмочка, принесшая скверную новость, он бы к этой церкви даже близко не подошел. Но пришлось туда не просто идти – бегом бежать. Ясно было: сида сама, без его помощи, из такой передряги не выпутается.

В церковные врата Родри влетел сломя голову, ни о чем, кроме беды со своей хозяйкой, не думая. Сразу почувствовал запах гари, потом услышал гул толпы – угрюмый и зловещий, словно в шершневом гнезде.

А потом он увидел сиду – живую и вроде бы невредимую, понуро привалившуюся к колонне. Шагах в пяти от нее, как раз перед алтарем, толпились люди в африканских длиннополых балахонах. Над их головами колыхались, словно морские волны, сизые клочья дыма.

Люди в балахонах Родри не понравились. Не внешностью: и к смуглости местных жителей, и к их странной одежде он уже успел привыкнуть. Беспокоило другое: то, как они негромко переговаривались между собой, как показывали на сиду пальцами, как мрачно, исподлобья на нее смотрели. Поймай Родри такие взгляды на себе – счел бы за верный знак: пора уносить ноги.

Еще меньше, чем угрюмая толпа в балахонах, Родри понравились «церковные»: двое мужчин в нарядных облачениях, третий – в простой бурой рясе. Один из «нарядных» – молодой парень с едва пробившейся бородкой – разговаривал с «бурым», другой – средних лет, с узким дьяконским полотенцем через левое плечо – стоял наособицу, но к разговору явно прислушивался. При этом «бурый», втолковывая что-то «нарядному парню», то и дело показывал на сиду. Парень хмуро кивал, отвечал короткими фразами и на глазах мрачнел.

Слов Родри не слышал: до «церковных» было слишком далеко, да и толпа местных перекрывала своим шумом их голоса. Так что о чем разговаривали «бурый» с «нарядным», ему оставалось только догадываться. И догадки, которые приходили ему в голову, оказывались одна другой неприятнее.

Между тем «бурый», сказав что-то «нарядному», перекрестил его и замолчал. Тот что-то ответил, в очередной раз кивнул, слегка поклонился – а потом вдруг развернулся и направился к сиде. Родри тревожно напрягся. Ведьмочка за его спиной тихо ойкнула.

Однако ничего дурного не произошло. «Нарядный» приблизился к сиде, перекрестил ее. Та склонилась перед ним, затем выпрямилась. И оба мирно заговорили друг с другом.

Перевести дух, однако, не удалось. Потому что оживились и зашумели люди в балахонах. Один из них – толстяк с черной клочковатой бородой – отделился от остальных и медленно, вразвалку двинулся к сиде и «нарядному». Сердце у Родри екнуло.

Встревожились и «саксы-южане» – Родри про себя называл так мужа гречанки и прибившегося к нему здешнего солдата. Были они вроде бы не саксами и даже говорили не по-саксонски, а на латыни, но имена все-таки носили похожие. Который был помладше – тот и за оружие хватался как сущий сакс. Уж на что мало смыслил Родри в христианской вере – а и то знал, что в церкви мечом размахивать нельзя, что Йеси такого терпеть не станет. Ну а «сакс», выходит, даже этого не ведал!

Впрочем, снова обошлось. На сей раз благодаря гречанкиному мужу. А когда тот объявил, кто госпожа Этайн такая – так и толстяк попятился, и вся толпа примолкла. Сработало даже лучше, чем можно было ожидать. Правда, сам Родри так делать все-таки остерегся бы: как-никак чужая страна, и поди угадай, как к такой новости здесь отнесутся!

До конца Родри, конечно, все равно не успокоился. Цену людям он знал, на что бывает способна взбудораженная толпа – себе представлял. А потому решил на всякий случай перебраться поближе к сиде. Драться за нее он, конечно, не собирался – потому что бойцом был никудышным и понимал это прекрасно. Но вовремя сказанное слово могло оказаться сильнее кулака.

Первым делом он решил заручиться поддержкой высших сил. Здесь, в церкви, конечно, вернее всего было договариваться с Йеси. К нему-то Родри и воззвал. Отыскал его образ на стене. Узнал сразу: кого бы еще изобразили на стене распятым! Креститься он, конечно, умел, «отче наш» помнил твердо, так что проделал всё положенное без труда. И осторожно двинулся через храм в сторону алтаря.

Добрую половину пути Родри преодолел благополучно. Но когда поравнялся с бородатым толстяком – внезапно поймал на себе его взгляд, пристальный и очень неприятный.

Сначала Родри взгляду этому даже не придал особого значения: видал на Придайне и не такие! Так что он просто пожал плечами, ухмыльнулся в ответ – да и двинулся дальше. Правда, все-таки не удержался напоследок: буркнул себе под нос по-бриттски: «Рыжих не видел, что ли?» Толстяк зыркнул на него, насупился еще больше, но промолчал и с места не сдвинулся. «Вот и славно, – хмыкнул про себя Родри. – Почти поладили!»

И все-таки в глубине души у него шевельнулось нехорошее предчувствие. Которое, увы, тотчас же оправдалось. Нет, не разверзся над Родри купол церкви, и Йеси не метнул в него молнию. А всего-то навсего до его ушей долетели слова, мимоходом брошенные «бурым»:«в божьем доме...» Однако и этого хватило.

Что имел в виду «бурый», Родри так и не узнал. Но это было и неважно. Холодным горным ручьем прозвенел в его памяти голос рассерженной сиды, и словно наяву вновь грянули ее роковые слова: «Да не войдешь в чужое жилье без согласия его хозяина или хозяйки!»

Церковь была домом Йеси. Родри явился в нее без приглашения, нарушив непреложный запрет.

* * *

Время неспешно тянулось струйкой черной корабельной смолы. Из верхнего сосуда древней, как египетские пирамиды, клепсидры с унылым бульканьем падали последние капли. Олафу, отрешенно наблюдавшему за ними, казалось, что еще немного – и сосуд совсем опустеет, а время окончательно остановится.

Впрочем, в обсерватории и без того ничего не менялось. Всё так палило за окном солнце, всё так же гулял по комнате горячий, душный сквозняк, всё так же стоял на балконе скорбной кладбищенской статуей Иосиф. Олаф задумчиво ощипывал виноградную гроздь, одну за другой разжевывая подвялившиеся, пахнувшие вином ягоды и сплевывая в ладонь твердые семечки. Глотать их было противно, да и сами ягоды, сразу и терпкие, и приторные, ему не нравились. Но они спасали от жажды – по крайней мере, не давали рту совсем пересохнуть.

Еще больше, чем не утихавшее желание пить, Олафа донимала нога. Боль от свежего ушиба мешалась с привычным нытьем давнего, вроде бы вполне зажившего, но по-прежнему напоминавшего о себе перелома. И всё это вместе – жажда, ушиб и застарелая боль в ноге – мешало ему пересилить себя и наконец подняться. А оставаться в этой башне дальше граничило с преступлением. Потому что где-то внизу – может быть, в городе, может быть, в порту, а может быть, и в дикой пустоши – бродила несчастная Танни. Если еще была в состоянии бродить.