Пионеры в Литве 41-го

Янина Валацкене:

22 июня, в воскресенье, должно было быть торжественное открытие нашего лагеря. Я получила письмо, что приедет мама. Ночь была беспокойная. Нам не спалось. Стали рассказывать сказки, потом всякие страшные истории. Я лежала в одной кровати с сестренкой. Мы привыкли так спать дома. А тут — мы маленькие, а кровати — большие, буржуйские. Мы упросили, чтобы нам все-таки разрешили, как дома, спать вместе.

…Лес шумел, какой-то гул… Может быть, самолеты? Было ощущение тревоги — или теперь так кажется? Мы расшумелись. Пришла вожатая и сказала, что, если мы не перестанем шуметь, нас не пустят на завтрашний праздник. Мы стихли. И вдруг под утро, часа в четыре, раздался страшный гром. Посыпались стекла. Босиком, по осколкам битого стекла я выбежала на улицу. На площади перед домом лежал человек. Я узнала вожатого. Я бросилась к зданию, где находился штаб лагеря. Кругом уже все полыхало. На земле лежал мальчик. У него не было головы…

Миколас Слуцкис:

— Сплю и слышу все нарастающий гул морских волн — пусть гудят себе, пусть грохочут, больше янтаря выбросят на берег! Разве мог я знать, что началась война?

…двенадцатилетним пареньком узнал, что значит проснуться, когда в тебя стреляют из пулемета, а с неба сыплются бомбы. Вместе со мной это узнали более двух тысяч литовских детей утром, а вернее сказать, ночью 22 июня 1941 года. Бомбы и снаряды обрушились на маленькую спящую Палангу — городок на Балтийском взморье. Он тогда не был похож на нынешний огромный курорт, протянувшийся от Немирсеты до Швянтойи.

Помню, проснулись мы еще до рассвета, разбуженные подозрительным грохотом, но никто и не подумал, что началась война. Сначала нам показалось, что это шумит разбушевавшееся море. Потом, убедившись, что за окнами нет даже ветра, мы решили, что это маневры. Чего только не вообразит, чтобы утешить себя, детская фантазия! Но внезапно страшный грохот оглушил нас и выбросил из кроватей. Полуодетые, мы пытались выбраться со второго этажа горящего дома. Раня себя осколками стекла, продирались сквозь густой зловонный дым. Когда наш отряд собрался внизу, легкий деревянный дом уже пылал. Между прочим, по прошествии многих лет строители, роя котлован, откопали на том месте наши обгоревшие железные кровати. Но тогда время для нас остановилось, застыло вместе с ненужным, неуместно ярким солнцем. Раздался душераздирающий крик: «Мама! Где ты?» и уже не смолкал.

Сначала зов этот был стихийным паролем надежды: кто-то прибежит, если не сама мама, то посланные мамой дяди, и спасет! Постепенно надежда ослабевала, заглушаемая ужасом и отчаянием. Вырастали и рушились могучие деревья взрывов, а зеленые липы, вырванные с корнями, валились на землю. Да и как не закричать, если начинаешь понимать, что даже волшебница мама бессильна помочь тебе?

По охваченным паникой кричащим детям велся прицельный огонь. Немецкие артиллеристы видели нас в бинокли. Нынче, к слову сказать, мало кто помнит, что в 1941 году Паланга была крайней точкой советско-германской границы. Не потому ли кинооператоры вермахта зафиксировали обстрел Паланги? На сохранившихся кадрах хорошо видны огромный, изрыгающий свинец и смерть пулемет и разрывы там, где должна была находиться уже не литовская Паланга, а немецкая Паланген.

Толпы ребят из всех корпусов пионерского лагеря — среди них была и моя десятилетняя сестренка — осаждали автобусную станцию. Она не была такой большой, как нынешняя, стояло там всего два маленьких автобуса. Счастливчики, которые оказались внутри них, задыхались, кто-то просил пить, кто-то умолял отвезти его домой. Поехали в сторону Кретинги, но километров через пять автобус остановился. Ребят высадили. Было нас человек сто — ничтожная часть двухтысячного лагеря.

Так в то необыкновенно ясное июньское утро 1941 года началась наша одиссея — долгий путь в глубь России пешком, на случайных подводах, военных грузовиках и, наконец, в железнодорожном эшелоне. Фашистские танки были за спиной. Вначале больше чем на десять километров оторваться от них не удавалось. Но мы шли и шли. Бомбили непрерывно, и нас становилось все меньше и меньше. Малышей, которые уже не держались на ногах, — в том числе и мою сестру — прихватили с собой солдаты, направлявшиеся в тыл за новым оружием. Я не надеялся когда-нибудь еще увидеть ее, но потом случайно узнал, что она жива-здорова и нашла приют в литовском детском доме в Горьковской области.

В Жагаре мы попали под сильную бомбежку. Не дожидаясь следующего налета, ночью перешли бывшую литовско-латвийскую границу. Ночевали на хуторе, забравшись на сеновал, латышские женщины напоили нас молоком.

В Елгаве мы застали последний эшелон, битком набитый беженцами. Люди щедро делились с нами хлебом и колбасой, но в теплушки не пускали, там было полно. И снова, как уже не раз бывало, помогли нам советские воины — раненые, сами нуждавшиеся в помощи. Грязных, голодных ребятишек вопреки установленным правилам они взяли в свой санитарный вагон. В Риге, когда мы стояли на мосту через Даугаву, наш эшелон бомбили. Последние разрывы бомб слышали мы в Пскове; когда потом доводилось слышать грохот, это значило, что надо проснуться, — просто ты спишь… Ребята еще долго кричали по ночам, хотя их сон охраняли леса и снега России.

Годы войны мы провели сначала в русском, а потом в литовском детдоме. Тех, кому было по пятнадцать-шестнадцать лет, вскоре направили в школы ФЗО, потом они стали работать на военных заводах. А мы, что были помладше, учились, помогали колхозникам, валили лес, собирали лекарственные травы. В декабре 1944 года вернулись в освобожденную Литву — нам было уже по шестнадцать-семнадцать…

Что же было дальше со всеми теми, кто успел покинуть Палангу в первый день войны?

Об этом я узнал гораздо позже. Небольшими группами и в одиночку ребята двинулись на север. Ориентиром была Латвия — почему-то она казалась далекой и безопасной. Но наступающий враг успел выбросить десанты, помогали фашистам и местные их пособники — белоповязочники. Как вспоминает бывшая пионервожатая Геновайте Стошкявичюте-Баумилене, она добралась со своими пионерами до латвийской деревушки под Руцавой. Что могла сделать шестнадцатилетняя девушка? Выпросив у крестьян молока, она напоила ребят. Вскоре появились фашисты и под угрозой расстрела распорядились вести детей назад. Пионервожатых оторвали от их подопечных, арестовали, а потом угнали на работы. Неизвестность, страх, голод — вот что ждало вернувшихся в Палангу. О страданиях застрявших там детей рассказывал мне мой коллега писатель Витаутас Радайтис, пионер того же лагеря. Еврейских детей фашисты расстреляли на месте, остальных морили голодом. Мало того, над ними всячески издевались, пока не вмешался Международный Красный Крест, полуживыми вернувший их родителям. На этом страдания палангских пионеров не закончились. В школах оккупированной Литвы, когда осенью 1941 года начались занятия, им кричали: «Большевики!», «Красное отродье!» Все годы оккупации они находились под подозрением.

— Когда мы, ветераны Паланги, собираемся на месте нашего бывшего лагеря, у памятного камня, то с трудом узнаем прежнюю Палангу сорок первого года. Только и слышится:

— Тут горело!

— Оттуда стреляли!..

— Ты выпрыгнул, а он не успел…

Я, тогда тринадцатилетний мальчик, действительно выпрыгнул из горящей комнаты, выпрыгнул вместе с оконной рамой.

Уже упомянутая мною пионервожатая Г. Стошкявичюте-Баумилене вспоминает, как ее пионер Пранукас Йоцюс спрятал и сохранил отрядное знамя. Сама она, вернувшись в Расейняй, вступила в подпольную комсомольскую организацию, позже сражалась в партизанском отряде «Мститель». А я помню, что на протяжении всего опасного пути отступления мы не снимали своих пионерских галстуков. Как писатель я не склонен переоценивать значение атрибутов и реалий, однако я ценю человеческую гордость. Мы были не просто несчастными беженцами, мы были частичкой того Нового Утра, которое, мы твердо верили в это, снова расцветет над Литвой.

Бируте Кукайтене:

— Ночью нас разбудил страшный грохот. Я подбежала к окну и увидела, что горит штаб лагеря. Мы с подругой кинулись вниз. Во дворе уже было много детей. Они бегали, кричали: «Мама! Мама!» Кругом стреляли, горели дома. Некоторые ребята прыгали из окон со второго этажа, много было раненых, убитых. Мы не понимали, что происходит, не знали, куда бежать, прятались за деревья, ложились на землю… Вдруг мы услышали голос начальника лагеря. Он приказывал бежать к столовой.

Но столовая тоже загорелась… Потом нас повели на автобусную станцию. Автобус вывез нас из Паланги и вернулся за другими детьми. Мы пошли пешком, уставшие, раздетые, в ночных рубашках. Нас подобрали красноармейцы. Они где-то раздобыли платья, туфли, кормили нас.

Девятилетняя Сима Шлибольскайте бежала с другими девочками из своего отряда, когда рядом разорвался снаряд, оборвав еще несколько детских жизней. Симе, можно сказать, повезло — ей «всего лишь» попал в руку осколок. Она кое-как зажала рану пилоткой и бежала дальше, стараясь не отставать. Вскоре дети присоединились к группе отступавших моряков, один из их затянул Симе руку поверх пилотки ремнем, чтобы остановить кровь. Ребята очень хотели пить и, добежав до колодца, расположенного рядом с рыбацкими хижинами, решили от этого колодца далеко не уходить и спрятались. Ночью после боя оставшиеся в живых моряки отступили, а утром пришли «белоповязочники» — литовские фашиствующие молодчики, которые нашли в сараях и тут же разделили детей: литовцев отпустили (некоторым пришлось добираться до дома через всю Литву), а русских и евреев вернули в разгромленный лагерь. В число оставшихся попали Сима и ее подружка — русская девочка Майя. У Симы начиналась гангрена, и в немецком военном медпункте ей сделали операцию. Ей опять повезло: рану почистили вовремя, и руки девочка не лишилась. Когда она очнулась после операции, рядом сидел пожилой немецкий врач. Перевязывая ей руку, он спрятал под бинт две небольшие шоколадки и сказал, чтобы она ни с кем не делилась, так как она потеряла много крови и ей надо восстановить силы. Но Сима не могла не поделиться со своей единственной подругой.

Дети находились в лагере в Паланге полтора месяца. Их заставляли убирать улицы (а в тот момент это означало разбор завалов, что было трудно даже взрослым), а из еды они получали в день две вареных картошки и горсть капусты, которую не годилась даже на корм скоту. Потом русских детей (в том числе Майю) отправили в концлагерь в Германию, а еврейских, в том числе и Симу, — в гетто в г. Каунас, где они пробыли более двух месяцев. Потом их перевели в г. Алитус, где их разыскала одна из бывших нянечек из лагеря, Моника, которая работала на немецкой офицерской кухне. Моника, сильно рискуя, приносила Симе и другим детям продукты. Вскоре Симе удалось бежать, она снова пряталась, в одиночку бродила по хуторам и селам, где ее подкармливали местные жители. Она старалась нигде не задерживаться — несмотря на малолетний возраст, она прекрасно понимала, что может подвести людей. Однако, снова повезло — ее приютила крестьянская семья, где она прожила почти год до освобождения республики. В 1944 году, когда Литву освободили, Симе было двенадцать лет, и она была полностью седая

При первых же взрывах погибли те сотрудники лагеря, которые дежурили ночью во дворе. Оставшиеся пытались организовать эвакуацию, что при имеющихся потерях среди взрослых было проблематично. Большую помощь в этом оказали старшие ребята — они будили ничего не понимающих малышей, наскоро одевали их и тащили за собой. Лагерь покидали кто как мог. Некоторые бежали к автостанции в надежде уехать. Другие, наоборот, побоялись приближаться к горящим зданиям и пытались найти спасение возле моря — именно этих ребят больше никто не видел живыми: с моря уже вели огонь немецкие корабли. Песок в районе лагеря долго был красным от крови.

Где-то в битком набитых автобусах, где-то на военных машинах с отступавшими частями, где-то на крестьянских подводах, а где-то пешком, поминутно попадая под обстрелы и бомбежки, уцелевшие школьники и вожатые разными направлениями уходили на восток. Еще один из пионеров той расстрелянной смены, Ляонас Вайтукайтис, всю жизнь благодарил машиниста, который сумел вывести эшелон с детьми во время бомбежки из Минска («Не решись он на это — мы бы погибли»). Многие подростки шли самостоятельно, без взрослых. Местные жители кормили их, пускали на ночлег в сараи (благо, погода позволяла), делились одеждой, потому что многие выскочили из горящих домиков в одних ночных рубашках, давали на дорогу скудный паек — кусок хлеба и несколько картошек. Сильно поредевшая группа (часть младших забрали военные, ехавшие в тыл за боеприпасами), в которой находился Миколас Слуцкис, после долгого пешего перехода вышла к железнодорожной станции, где готовился к отправке последний эшелон. Никому не нужных детей заметил солдат с перевязанной головой. Он уговорил врача взять их в вагон, где были тяжелораненые, хоть это было нарушением. «Пусть живут!» — единодушно поддержали остальные обитатели вагона. Позже Слуцкис напишет об этом рассказ и назовет его «Живите!» «Жи-ви-те…» — шептал умирающий солдат. Это был тот самый, Семен, который на станции обратил внимание на измученных ребят, — его состояние вдруг резко ухудшилось. «Живите»…