Дональд Антрим: человек, который превратил семейный ужин в конец света

  Дональд Антрим является одним из тех писателей, которые берут совершенно нормальную реальность и слегка поворачивает ручку безумия. И вдруг оказывается, что безумие было здесь всегда. Антрим - американский писатель, родившийся в 1958 году во Флориде. Его литературная биография не похожа на карьеру человека, который решил завоевать мир. Он написал всего несколько романов, рассказы, мемуары; много лет сотрудничает с The New Yorker, преподает писательское мастерство. В 2013 году получил знаменитую стипендию MacArthur ту самую, которую в Америке называют «грантом гения». Но слово «гений» здесь интересно прежде всего потому, что Антрим совершенно не похож на человека, который стремится казаться гением. Он скорее похож на человека, который обнаружил, что окружающая действительность уже написана кем-то до него причем очень плохим, нервным и склонным к сюрреализму автором.

  Вот представьте себе семейный роман. Обычно в семейном романе есть отец, мать, дети, тайна, наследство, старая фотография, кто-нибудь кого-нибудь не любит, а потом выясняется, что все кого-нибудь любят, просто неправильно. Антрим говорит: хорошо. А теперь представим, что детей не двое и не трое, а сто братьев. И вот тут начинается литература. В его романе «Сто братьев» девяносто девять братьев собираются в родовом доме. Формальный повод - разобраться с урной, содержащей прах их умершего отца. Но, конечно, никакой урной они толком заниматься не будут. Потому что семья это такая система, в которой любой практический вопрос немедленно превращается в метафизический. Почему сто братьев? Потому что одного брата еще можно понять. Двух сравнить. Трех поссорить. Пятьдесят уже невозможно различить. А сто это общество. И вот тут Антрим совершает очень красивую литературную операцию: он превращает семью в государство, государство в психиатрическую клинику, психиатрическую клинику в театр, а театр обратно в семью. У каждого брата есть характеристика: этот прокурор, тот активист, этот психотерапевт, другой документалист, один художник, другой летчик. Кто-то депрессивен, кто-то безумен, кто-то сексуально одержим, кто-то просто неприятен. Но постепенно понимаешь: это не сто разных людей. Это сто способов быть мужчиной. Здесь Антрим становится особенно интересен. Он вообще очень любит мужскую компанию. Но не ту, которую принято изображать в американской культуре: не ковбоев, не героев, не победителей, не людей, которые хлопают друг друга по плечу и идут спасать мир. У него мужчины это существа чрезвычайно уязвимые. Они боятся. Они соревнуются. Они хотят казаться сильными. Они ревнуют. Они говорят ерунду. Они не умеют любить. И особенно важно: они не умеют быть сыновьями. А ведь это, возможно, самая трудная мужская роль. Потому что можно быть отцом, можно быть мужем, можно быть начальником, можно быть президентом Соединенных Штатов. А вот быть сыном это значит признать, что до тебя уже кто-то был, и что этот кто-то однажды умер. Поэтому урна с прахом отца в The Hundred Brothers вовсе не реквизит. Это центр тяжести романа. Все эти братья бегают вокруг мертвого отца потому, что человек вообще очень долго бегает вокруг умерших родителей, прежде чем осознать: родитель умер не только физически вместе с ним исчезла инструкция, как быть ребенком. Антрима удобно назвать абсурдистом. Но это слово почти ничего не объясняет. Кафка показывает мир, который стал абсурдным. Беккет показывает человека, который обнаружил бессмысленность ожидания. Антрим делает нечто несколько иное: он показывает, что абсурдность уже содержится в нормальности. Вот человек пришел на семейный ужин. Что может быть нормальнее? Но если внимательно присмотреться, семейный ужин это собрание людей, которые знают друг о друге слишком много, любят друг друга не совсем понятно за что, помнят взаимные унижения двадцатилетней давности и при этом обязаны изображать цивилизацию. То есть, семейный ужин уже абсурд. Антрим просто перестает это скрывать. В «Верификаторе» ситуация еще прекраснее. Герой Том оказывается среди коллег-психоаналитиков в ночном ресторане. Начинается обычный профессиональный вечер и постепенно герой теряет связь с реальностью. Он буквально оказывается отделен от происходящего, словно парит над ним. Заметьте красоту конструкции. Психоаналитик - человек, который должен объяснять чужое бессознательное. И вот именно он перестает понимать собственное сознание. Это почти идеальная литературная шутка. Врач психики заболевает собственной психикой. Эксперт по рациональности оказывается самым иррациональным человеком в комнате. И это очень американская тема. Потому что американская культура вообще чрезвычайно верит в возможность починки человека. Не работает семья - починим. Не работает карьера - поменяем карьеру, и так далее. А Антрим говорит: а что если человек не является неисправным прибором? Что если его нельзя просто починить? Что если его нужно - ужасная мысль! - понять? А понимание всегда хуже ремонта. Ремонт заканчивается. Понимание никогда. Самое страшное у Антрима не безумие. Есть писатели, у которых страшно, когда человек сходит с ума. У Антрима страшнее другое: когда человек совершенно нормален. Потому что тогда он начинает думать. Начинает вспоминать. Начинает разговаривать с близкими. Начинает задавать себе вопросы. И выясняется, что нормальность очень хрупкая конструкция. Критика очень точно сформулировала особенность его прозы: у Антрима элегантный, сжатый язык сталкивается с хаосом и сюрреализмом происходящего. Именно это столкновение и создает эффект. Антрим пишет спокойно, из-за этого становится страшно. Если бы он кричал, мы бы приготовились, но он говорит почти буднично. И вдруг человек оказывается на потолке. (Или сто братьев начинают искать прах отца) (Или обычный разговор превращается в психологическую катастрофу) (Или... и снова: и так далее).

  Есть, однако, другой Антрим. И он, пожалуй, еще важнее. В книге «Загробная жизнь» он пишет о своей матери и семейной истории, связанной с ее алкоголизмом. Здесь абсурд отступает, а на его месте появляется память. И вот здесь становится понятно, зачем ему вообще был нужен весь этот литературный карнавал, ибо абсурд это не способ уйти от боли. Это способ выдержать боль. Когда человек не может прямо сказать: «Мне страшно, что моя мать умерла», он иногда создает девяносто девять братьев. Когда он не может объяснить семейную катастрофу, он строит из нее гротеск. Юмор оказывается не противоположностью трагедии, а ее защитной оболочкой. Поэтому, наверное, Антрим смешной писатель. Но смех у него устроен очень подозрительно. Вы смеетесь и вдруг понимаете, что смеетесь над собственным страхом.

  Антрим не самый известный американский писатель. И это нормально. Он вообще не производит впечатления писателя, которому нужна толпа. Ему достаточно нескольких внимательных читателей. Он принадлежит к той редкой литературной традиции, где писатель не сообщает нам: «Вот как устроен мир». Он говорит: «Посмотрите. Вот мир. Разве он не странный?» И мы сначала отвечаем: «Нет, все нормально». А потом присматриваемся. И видим отца. Он умер. В соседней комнате сидят сто его сыновей. Они спорят. Никто не знает, где урна. И почему-то это кажется очень смешным. Потому что это действительно смешно. И потому что это наша жизнь. Вот, пожалуй, в этом весь Дональд Антрим: писатель, который понял, что трагедия - это комедия, которая слишком долго продолжалась, а комедия - трагедия, которой дали достаточно воздуха. И потому его лучше всего читать не тогда, когда хочется «что-нибудь странное», а тогда, когда хочется понять, почему совершенно нормальная человеческая жизнь временами напоминает сон, из которого почему-то нельзя проснуться.