Антон Барев: писатель, который подозревает литературу

  Вы знаете таких писателей, которые относятся к литературе как к подозрительному человеку, которого встретили ночью на вокзале и теперь пытаются понять: то ли это гений, то ли просто очень хорошо притворяется? Антон Барев, судя по его текстам на Author.Today, как мне кажется, принадлежит именно к таким. У него около сорока опубликованных произведений, среди которых подавляющее большинство рассказы. Это уже само по себе существенно: рассказ требует не столько пространства, сколько точности удара. Роман может позволить себе заблудиться, а рассказ обязан хотя бы примерно понимать, куда он идет. Барев же нередко делает предметом рассказа именно это блуждание писателя, сюжет, жанр, читателя, самого себя. А дальше начинается самое интересное. Писатель, который появляется внутри собственного писателя В нормальной литературе автор старается спрятаться. В модернистской начинает показываться. В постмодернистской выходит на сцену, садится рядом с героем и начинает комментировать происходящее. У Барева автор нередко вообще не считает нужным ждать приглашения.

  Возьмем хотя бы рассказ «Как написать гениальный рассказ». Сам Барев становится здесь персонажем, писателем-инфоцыганом, который продает секрет литературного успеха. Получается замечательная конструкция: человек пишет текст о писателе, который учит писать тексты. Литература превращается в литературу о литературе, а автор одновременно и смеется над писательским ремеслом, и занимается им. Но это не просто шутка, в такой конструкции есть довольно серьезная мысль: современный писатель уже не может делать вид, что он находится за пределами литературного рынка, литературного сообщества и читательских ожиданий. Он одновременно пишет, рекламирует, объясняет, комментирует, участвует в конкурсах и наблюдает за реакцией аудитории. Иными словами, писатель становится персонажем собственного литературного существования.

  Вообще, у Барева сложные отношения с классикой, как мне думается. Он не столько цитирует великих писателей, сколько помещает их в положение, в котором они сами перестают быть великими. Достоевский оказывается участником «кризиса» в одноименном рассказе, Лермонтов становится объектом расследования Николая Петровича, а Толстой появляется в литературной игре вокруг длинного предложения. Достоевский, Толстой, Камю уже не бронзовые памятники, а действующие лица большого литературного балагана. И это, между прочим, гораздо уважительнее, чем кажется, ибо настоящее уважение к классике иногда начинается с возможности над ней посмеяться. Пока Достоевский стоит на пьедестале, он памятник, но как только Достоевский оказывается героем анекдота, он снова становится человеком. Бареву интересен именно этот переход: из школьной программы обратно в живую литературу.

  Что происходит с серьезностью? Самое занятное в прозе Барева - его постоянная борьба с серьезностью. «Как штукатурить» написано как научная монография о фундаментальном человеческом вопросе. «Безглютеновый пирог» превращает бытовой рецепт почти в эпическое испытание. «Шпион» нарочито изображает себя захватывающим шпионским боевиком. «Банда на лимузинах» обещает криминальную интригу. Бареву хочется проверить: а насколько далеко можно зайти, если принять нелепую вещь абсолютно серьезно? Это один из старых механизмов юмора. Чехов использовал его. Гоголь - постоянно. Хармс сделал из него почти мировоззрение. Берется мелочь, мелочи сообщают статус события, а событию придают историческое значение. И внезапно оказывается, что человечество, возможно, действительно погибнет из-за того, что в доме невозможно найти ручку.

  При этом Барев именно сетевой автор. И это важно не в смысле «писатель, который выкладывает тексты в интернете». Сеть у него становится частью литературного материала. Рассказ «Томный вечер» посвящен неизвестному писателю, который представляет себе обсуждение собственного рассказа модераторами интернет-издательства. В «Портрете художника в дряхлости» появляется популярный канал, интервьюирующий знаменитого Антона Барева. В блоге автора постоянно возникают разговоры о литературе, писательстве, конкурсах, форме, постмодернизме и метамодерне. Получается любопытная вещь, Барев пишет не просто в интернете, он пишет про человека, который живет в интернете. А это уже существенно другое. Писатель прошлого мог мучиться от того, что его не печатают. Современный сетевой писатель мучается от того, что его напечатали, но никто не прочитал. А если прочитали, то не те. А если те, то не так. А если так, то слишком хорошо, и теперь непонятно, что с этим делать. Трагедия литературы сместилась из издательской конторы в статистику просмотров. Барев эту трагедию превращает в комедию. Но почему тогда иногда становится совсем не смешно? Вот здесь и возникает главный парадокс.

  За шуткой у Барева довольно часто обнаруживается не шутка. Например, в «Экзистенциальной России» появляется образ поезда «Россия», который движется вперед, оставляя позади другие народы и государства. Формально это рассказ, но за гротеском возникает уже вполне серьезный разговор об историческом времени, стране и человеческом существовании. То есть, автор использует юмор не для того, чтобы избавиться от смысла. Он использует юмор, чтобы добраться до смысла обходным путем. Это важное отличие. Пошлая сатира говорит: «Смотрите, как все глупо». Хорошая ирония говорит: «Смотрите, как все глупо. А теперь попробуйте объяснить, почему вам от этого так не смешно». У Барева второй вариант встречается довольно часто.

  Особого разговора заслуживают фанфики. «Карьера герцога Лето» обращается к «Дюне», «Дима, привет!» к роману Дмитрия Данилова, есть у автора и тексты по миру «Гарри Поттера». На первый взгляд это выглядит как вторичная литература: есть чужой мир, берем чужих героев и играем ими. Но фанфик, вообще-то, очень точно соответствует баревской эстетике. Потому что здесь уже заранее разрушена иллюзия абсолютной оригинальности. Автор приходит в литературу не с чистым листом, он приходит в библиотеку, он знает, что до него уже все было: любовь, смерть, война, путешествие, предательство, Достоевский, Толстой, космос, драконы и человек, который внезапно попал в прошлое. Остается единственное настоящее авторское пространство способ посмотреть на уже существующее. И именно этим Барев занимается постоянно.

  Особенно показательно, что рядом друг с другом у него существуют совершенно разные литературные режимы. Есть «Разношерстные дела», сказка о Тимуре, который попадает в мир говорящих котиков и расследует там преступления. Есть продолжение «Восстание бабушек». А рядом «Расследование Николая Петровича», где расследуется убийство Лермонтова и появляется Ленин-вампир. Есть приключенческая история «По следам мартышки», действие которой происходит в Гане. Нормальный классификатор литературы в этот момент, вероятно, выходит из комнаты. И это правильно. Потому что классификация отвечает на вопрос: что это такое? А Бареву интереснее другой вопрос: что еще из этого можно сделать? В этом и состоит его литературная территория Барев - не писатель одного жанра и даже не совсем писатель одного тона. Его объединяет другое: постоянное недоверие к литературной условности. Он подозревает жанр, подозревает серьезность, самого автора, читателя. И, что особенно важно, он подозревает даже шутку, потому что знает: за удачной шуткой может обнаружиться слишком серьезная мысль. Получается литература второго порядка: сначала создается история, затем автор начинает смотреть, как эта история устроена, потом смеется над устройством, а затем обнаруживает, что за конструкцией, все-таки, стоит человек. И вот тогда становится немного неловко. Ибо выясняется: литература, над которой мы только что смеялись, все-таки, зачем-то была нужна.

  Антона Барева, пожалуй, интереснее читать не как «еще одного автора современной прозы», а как человека, который экспериментирует с самой ситуацией писательства. Он живет внутри литературной среды и одновременно превращает эту среду в материал. Он обращается к классике, но снимает с нее бронзу. Он использует массовые жанры, но заставляет их осознавать собственную условность. Пишет смешно, но юмор у него довольно часто оказывается дверью в серьезную тему. И, наконец, Барев постоянно напоминает одну неприятную для любого литератора вещь: писатель - это человек, который пытается придать значение тому, что, возможно, никакого значения не имеет. Но, возможно, именно в этом и заключается литература. Ведь если человек способен написать несколько тысяч знаков о том, как штукатурить, а читатель способен это прочитать, значит, вопрос «зачем существует литература?» уже получил хотя бы один практический ответ. Штукатурить все равно придется. А литературу читать.