Куда я полезла?

К классикам, точнее говоря, к «Толстовской интонации». Где-то десять лет назад я ушла в читательский запой с основателями литературы и задумалась, что надо как-то поучиться их стилю (ну, и благополучно отложила всё из-за интереса к жанру меха)... И только вчера опубликовала «Пока степь дышит». Интересно, только у меня такие сверхъестественные моменты бывают?..

***

Степь проснулась, когда солнце выглянуло из грозовых туч. Мне вспомнилось, что сентябрь умел дышать летом. Воздух, словно застыл над выжженными травами, придавая пустоши вид чего-то древнего. Казалось, земля, покрытая ржаво-оранжевым океаном, тихо вздыхала в порывах ветра, и в этом слышалась усталость веков. Я шла по этому простору, где небо, серое и угрюмое, незаметно сливалось с землёй в едва уловимой дымке. Я ступала нарочито неторопливо, будто сама медлительность могла помочь мне уловить то, что ускользало от мысли. Вслушиваясь в шорохи, рождавшиеся среди трав, я чувствовала дыхание степи: теплое, тяжелое, с какой-то горькой простотой. Пахло прошлым и чем-то неуловимо сладким, чему не находилось имени, и этот запах странным образом будил смутные воспоминания. Мой выцветший сарафан сливался с окружающим пейзажем так естественно, складывалось чувство, что я становлюсь частью этого бескрайнего пространства, подобно золотисто-бронзовому ковылю, который колыхался под ветром. Я не смотрела под ноги, потому что знала эту землю до последней тропинки, до каждого незаметного изгиба, до каждой впадины, скрытой в высокой траве. Я выросла здесь и помнила те времена, когда жители моего посёлка собирались на этих просторах, устраивали праздники, пели, смеялись, и в этих звуках жило то особенное чувство общей жизни, которое пугало своей наивной уверенностью в том, что так будет всегда. Впереди горизонт дрожал и размывал очертания руин домов, что незаметно ушли из моей памяти, оставив после себя лишь смутное, но острое чувство утраты, смешанное со причудливой свободой. Она была горькой, почти болезненной: она рождалась из понимания, что можно больше не любить то, что когда-то было дорого, потому что со мной могут остаться только чувства к себе. Вокруг стояла осязаемая тишина, в которой каждый звук был особенно отчётливым: свист ветра, резкие крики воробьёв, хруст треснутой земли. В этом я слышала отголоски своей прежней жизни, где всё было понятно и просто, где день шёл за днём, и представлялось, что в этой размеренности и заключалась суть бытия. В висках застучало: «Не вспоминай, важнее твой мир». Я беззвучно рассмеялась. Действительно всё казалось моим, всё то, в чём не было ни времени, ни шума социума, ни цивилизации. Было только солнце, ветер и степь. Была правильная простота. С каждым шагом я ощущала, что земля забирала мои тревоги и мысли. Они растворялись в тёплом воздухе, оставляя только объятия степи. Остановившись, я оглянулась, будто надеялась увидеть что-то новое. Сжимая кулаками хлопок, пропахший землёй, я вглядывалась в травы и полусухие деревца, словно они могли прошептать мне что-то важное — может быть, о двадцати пяти годах, когда я верила, что где-то есть человек, которого я полюблю настолько, что захочу создать с ним семью... Теперь эта вера — чужая, как воспоминание о сне, который быстро забывался при свете дня. Моё время разбилось вдребезги, и от его осколков остался лишь горький привкус на языке. Вдруг отчётливо прозвучало в висках: «Это клетка». Я сглотнула подступившие к горлу эмоции. Подняв лицо к солнцу, я почувствовала его ласковое прикосновение, дарующее то торжественное чувство свободы, о котором раньше я не могла даже мечтать. Странно, что эта свобода пришла не оттого, что я куда-то ушла, а оттого, что мне больше некуда было спешить, некого бояться, потому что самое страшное уже случилось. Пройдя ещё немного, я ступила на ветхую древесину, присела и прикрыла глаза. Онемевшими кончиками пальцев, я провела по стёртым временем царапинам, которыми когда-то были моим именем. Буквы исчезли из дерева: природа просто стёрла их и в этом было что-то справедливое, поскольку ушедший человек жил за счёт мира и стать его частью... Это не так и плохо. Тепло улыбнувшись, я сделала глубокий вдох, посмотрела на свой лежавший крест, наспех сколоченный из остатков забора, и вдруг услышала выразительныйшорох крыльев. Резко обернувшись, я приоткрыла рот: надо мной пролетел ворон — удивительный, чёрный, казавшийся сгустком тьмы на фоне светлого неба. Когда он скрылся за горизонтом, в груди стало тесно от зависти. Мысль выжгла сознание: «Я умерла». Более того, я стала могилой посреди степи, окружённой разрушенными посёлками, куда люди, вероятно, уже не вернутся. Пришла абсолютная тишина, к которой ни один живой человек не мог бы прикоснуться. Я присмотрелась к бессмертникам, которым заросло место, какое сосед, чьё лицо никак не вспоминалось, решил сделать моим посмертным ложем. Вдруг во мне родилась странная, почти соблазнительная мысль, слишком необычная для моего малопонятного статуса. Беззвучно губами я прошептала: «Стань тем, из чего появляется легенда». Я сидела, сгорбившись, у могилы, пока солнце не залило степь оттенками заката, окрашивая травы в багряные и золотые тона. Мучительно медленно я поднялась и пошла к единственному источнику тепла, чувствуя, как в груди пылало новое желание — стать ветром, который будет трепать страницы книг, которых я никогда не прочту, взъерошит чьи-то волосы, чтобы попробовать в случайных разговорах услышать отзвук моей жизни. Стать криком ворона, в котором другой человек сможет уловить эмоции, не угасшие даже после смерти. И продолжать наблюдать за миром, пока кто-нибудь не найдёт эту безымянную могилу и не увидит в ней не просто очередную цифру, поглощённую войной, а след чьей-то судьбы, когда-то прожитой с надеждой и болью.