«Не ори!»

В младших классах у нас был струнный оркестр, и я оказался одним из немногих, кто ничему в нём не научился. Что касается пения, непререкаемым авторитетом у нас был мой приятель, который с детства обладал прекрасным голосом и слухом. Правда, однажды его мама, присутствовавшая на нашем утреннике и слышавшая, как я пою вчетвером с другими ребятами, сделала мне комплимент, сказав, что мой голос заметно выделяется среди остальных. Со слухом у меня поначалу были проблемы, и я молча завидовал своему приятелю, который мгновенно запоминал любой незнакомый мотив и мог точно его пропеть. Скоро в нашем классе появилось несколько гитаристов, которые учились друг у друга, переписывая аккорды в школьные тетради в клетку, разрезанные надвое — так было удобно складывать и носить с собой в кармане. В автобусе под звуки гитар уже пело несколько ребят, но в качестве первого голоса всегда выступал мой приятель. В отличие от обычной школы, у нас в интернате было больше свободного времени, которое мы проводили вместе. Какой-либо допинг, чтобы начать петь, нам не был нужен. Раз мы вбежали в городской автобус возле интерната и начали громко петь а капелла песню Тухманова «Это Москва»:

«Я ещё найду лучшие слова для тебя, моя столица,

Мне в любом краю радостно, Москва, знать, что я твоя частица.

Прямые проспекты и башни старинные — это Москва,

Громады высотных домов и Неглинная — это Москва.

И звёзды салюта над площадью Красною — это Москва, это Москва,

И все мы, похожие чем-то и разные, — это Москва».

И тут стоявшая рядом женщина сказала мне:

— Не ори!

На даче мы со старшей сестрой дуэтом пели полный репертуар «Самоцветов», «Поющих гитар», «Весёлых ребят», «Песняров» и «Цветов», чем сильно досаждали соседям.

В студенческие годы, на каникулы, мама упомянутого приятеля две зимы подряд отправляла нас вместе в пансионат, считая, что так будет для него безопаснее. Вели мы себя вполне благопристойно и даже только вдвоём удостоились приглашения на посиделки отдыхавших там студенток из разных вузов. Мы пели им а капелла на два голоса (я, как всегда, был вторым) песни с только что вышедшей пластинки Давида Тухманова «По волне моей памяти». Особенно неплохо звучала эта:

«Так, между ив я шёл, свою печаль сопровождая,

Сумрака вуаль последний затуманила багрянец

Заката и укрыла бледный глянец

Кувшинок в обрамленье тростника,

Качавшихся под лепет ветерка».

В «Интуристе» арабы, которые сами очень музыкальны и даже возят с собой национальные инструменты, часто просили меня петь. В соединении с микрофоном гида-переводчика это звучало вполне достойно. Однажды я спел несколько песен по дороге из Пулковского аэропорта в Ленинград, и растроганная местная переводчица сказала мне:

— Я в шоке.

Через несколько месяцев я снова столкнулся с ней в гостинице «Прибалтийская», поздоровался и получил неожиданный ответ:

— Вы ошиблись: мы сёстры-близнецы.

Когда я работал в одном из управлений Генштаба Вооружённых сил СССР, я как-то по просьбе женщин спел песню «Самоцветов» «Не повторяется такое никогда». Девушка, недавняя школьница, чуть не заплакала, а женщина с параллельным музыкальным образованием заявила, что её надо петь медленнее. Дальше продолжать пение мне расхотелось.

Во время второй загранкомандировки в Сирии мой голос из-за многочасовых устных переводов стал быстро садиться, и петь я почти перестал. Зато что-то произошло с моим музыкальным вкусом. Раньше мне нужно было прослушать песню несколько раз, чтобы понять, что она мне нравится, а теперь я это делаю с первого раза.