Фишеромания

Поскольку в нашей семье все мужчины (четверо) погибли ещё в годы сталинских репрессий и остались одни женщины, в шахматы я научился играть поздно — только в пятом классе. Однако благодаря чтению соответствующих журналов и книг уже в следующем году я победил в одном сеансе, а в седьмом классе — в другом. Примерно в то же время молодой мужчина, живший на соседней даче, позвал меня играть к себе на террасу (противников мне искала бабушка). Я очень старался и даже добился равной позиции. Соперник отвечал быстро, но вдруг остановился и сказал:

— А вот тут я должен подумать.

В конце концов он всё-таки победил и, увидев моё расстроенное лицо, успокоил меня:

— Ничего, я — кандидат в мастера.

Напрасно он это сделал: с того момента он подавил во мне волю к дальнейшей борьбе. Потом мы играли каждое лето. Поскольку я постоянно болтался возле своей дачи, он выносил шахматы, и мы садились на лавочку около ворот. Так продолжалось несколько лет подряд. Десятки партий, в которых я белыми играл против контратаки Маршалла (первые одиннадцать дебютных ходов мы делали со скоростью блица), а чёрными защищался от королевского гамбита (один и тот же вариант с g7—g5). Мне был настолько безразличен результат наших партий, что я даже ленился посмотреть последующие ходы этих вариантов в книге «250 ловушек и комбинаций» Я.И. Нейштадта (М., 1973), которую я всегда брал с собой из Москвы. Играл я слишком быстро (но фигур и даже пешек не зевал, поэтому вопроса с возвратом ходов не возникало, да и я сам бы никогда не стал его об этом просить), и он часто говорил мне: «А подумать не хочешь?» Но всё равно приходил с шахматами на эту лавочку.

Однажды бабушка спросила меня, знаю ли я такого чехословацкого шахматиста — Рети.

— Рихарда Рети? Конечно, — ответил я.

Оказывается, наша семья была дружна с русским поэтом-акмеистом Сергеем Городецким (а также с Андреем Белым), который даже подарил моей тёте альбом со своими стихами и рисунками «Побасёночки для Сонечки». Гроссмейстер Рихард Рети женился на семнадцатилетней дочери поэта — Рогнеде. Их знакомство состоялось во время Первого московского международного турнира (1925). Они уехали за границу, но через четыре года, в возрасте сорока лет, Рети умер от скарлатины, а Рогнеда вернулась в Россию, прожив после этого ещё семьдесят лет.

В матче Спасский — Фишер 1972 года (летом, после седьмого класса) я болел за американца. Дело в том, что про победу Спасского в матче на звание чемпиона мира я услышал по радио в 1969 году, а начал читать шахматную периодику только в 1970 году. Таким образом, о его подвигах в двух отборочных циклах, где он обыграл почти всех ведущих шахматистов мира, я ничего не знал. Между тем о Фишере как выдающемся гроссмейстере писали тогда много (особенно в рижском журнале «Шахматы»). Это были выигранный им межзональный турнир (Пальма-де-Мальорка, 1970), затем разгромные победы в матчах претендентов и, наконец, созданная им напряжённая атмосфера до и во время матча.

В то лето 1972 года о результатах партий матча я узнавал по «Голосу Америки» у жившего на соседней даче журналиста во время игры в джокер. Он тоже болел за Фишера. Что касается текста партий, каждое утро я ходил на станцию и покупал в газетном киоске «Правду», где партии матча комментировал Таль. Потом я их разыгрывал по нескольку раз. Так у меня началось нечто похожее на шахматную горячку. Если я находил упоминание любимой игры в художественной литературе, то взахлёб рассказывал об этом родственникам, хотя им это было совершенно неинтересно. Даже в старших классах я разговаривал с первым мужем сестры исключительно о шахматах и шахматистах. Он работал в редакции газеты «Советский спорт», шахматы его интересовали совсем немного, и о том, чтобы сыграть хоть раз, даже речи не заходило. За два года до матча в Рейкьявике я купил деревянный шахматный комплект среднего размера с фигурами из пластмассы. Они сохранились все, ни одной я не сломал и не потерял. Таким образом, сейчас им исполнилось пятьдесят пять лет.

Об Анатолии Карпове в то время писали часто, но, видимо, поначалу не воспринимали всерьёз как претендента на шахматную корону. Он ведь и сам говорил, что это не его цикл. Виной тому могла послужить молодость Карпова: все привыкли к чемпионам и претендентам в возрасте за тридцать. Конечно, был успех Михаила Таля в двадцать три года, но его могли считать лишь исключением из общего правила. Вокруг Карпова было множество сильных гроссмейстеров. Несмотря на успехи в международных турнирах, на Олимпиаде в Скопье (1972) он был первым запасным, а на командном чемпионате Европы в Бате (1973) играл только на четвёртой доске. Для меня, ещё мало знавшего мир шахмат, он вообще казался пришедшим из ниоткуда. И вдруг — такой взлёт, а потом десятилетнее царствование на троне и бесчисленные победы в международных турнирах и командных соревнованиях. В дальнейшем я всегда болел за Карпова.