О Василии Шукшине

Для меня Василий Макарович Шукшин — значимый писатель и коллекционер всевозможных характеров, юморист и трагик.

Посему, предлагаю свою статью с размышлениями об авторе и его самобытном творчестве. Мысли мои растут из заметок о Шукшине, написанных в последние годы. Собранные в единый текст и представленные в таком виде, они помогли мне обобщить и местами дополнить фигуру писателя, живущую в моей голове.

Безусловно, нельзя в полной мере постичь гений советского прозаика, актёра и режиссёра. Но что можно и нужно сделать, так это фиксировать, прояснять и структурировать знания и впечатления о Василии Макаровиче.

Ведь с годами столь сложная и объёмная творческая фигура всё полнится сложными деталями и чувствами, которые без внимательного подхода угрожают запутаться и слиться в сплошную мифологему. Из которой Шукшина, конечно, уже будет невозможно выпутать, не расплескав искреннего взгляда на личность и творческий путь народного любимца.

***

Сын своего народа…

Стоит начать с того, что Василий Шукшин очень значимый и родной для многих русских писатель. Конечно, всегда хочется избежать соотношения Шукшина с какой бы то ни было принадлежностью или национальностью.

Ведь делать такой акцент как минимум неправильно и неэтично. В своём творчестве он, помнится, не делил на нации и сам был человеком советским, с соответствующими взглядами на сограждан. Да и двойного гражданства у Василия Макаровича, положим, не могло быть. И уж тем более, только лишь про свою родину и населяющих её людей Шукшин и писал.

Но с другой стороны железно понятно вот что: какую как не русскую душу изучал Василий Макарович? В какие как не русские характеры влезал народный писатель взглядом литератора и деятеля кино?

Так что как ни крутись, подбирая слова, ясно ещё и следующее — Шукшин был сыном своего народа в самом лучшем понимании этого словосочетания. И посвятил свою недолгую, но полную переживаний жизнь родным советским гражданам, изучая их словом и кинокамерой.

…и даровитый литератор

Два года назад о Василии Макаровиче писал так:
«Шукшин — знаток человеческой души, автор сильных и искренних рассказов о человеке труда, человеке деревенском.

В его малой прозе человек простой, колхозник, со всеми его нормальностями и причудами в поведении и мировосприятии, сталкивался с чуждым укладом жизни городских сограждан. И эти столкновения были разными, как и характеры представителей двух миров — деревенского и городского.

Колхозники Шукшина жили рядовыми трудностями обитателя глубинки, для которых важно было стать человеком и трудиться на земле, приносить пользу стране и не лукавить ни в чём из перечисленного.

Потому правила жизни большого города со всеми хитростями, безмерными наглостью, хамством, ложью и открытым лицемерием не только раздражала деревенского простака, но и пугало философски, подламывая его принципы жизни и внутренние устои.

Именно поэтому жители больших городов всегда были также далеки от селян Шукшина, как и их амбиции да мотивы от простой, искренней деревенской души.
Конфликт условного приезжего умника, столичного пришельца по мнению колхозников, с таким же карикатурным тупым деревенщиной, уже со стороны взгляда какого-нибудь москвича-пупа мира, есть одна из главных тем творчества малой прозы Василия Шукшина.

И автор, по итогу, рассказав историю, внутренне всегда становится на сторону своих любимых героев, реальные прообразы которых трудились на земле также усердно, отдавая работе все силы, молодость и любовь, как это делал Василий Макарович Шукшин в своём литературном наследии».

И ничего не поправив в заметке выше, предлагаю идти дальше, развивая вышесказанное.

Ответная любовь

И хотя я слишком молод, чтобы назваться современником именинника или хотя бы тем, кто мог бы сгодится Василию Макаровичу в сыновья, подобно многим я чувствую некоторое родство с писателем. В особенности, таковое сильнее ощущается через волшебство прозы Шукшина.

Наверное, это осознание некоторой сонародности, тёплого согражданства, хотя я и не русский по гражданству (но русский, всё же, в душе), родился и живу в совершенно другом месте и в совершенно другое время. Чего уж там, я не застал даже агонии Союза.

Однако вот те сила искусства! Достаточно написать, к примеру, сборник рассказов, чтобы невольно сроднить с собою многие тысячи, если не миллионы чужих людей. И эта магия слова работает не только через расстояния, — словно и нет его, этих тысяч километров! — но и через время.

Минуя десятилетия и ворох сокрушающих событий, переломавших большую страну и несчётное количество людей, проза Василия Макаровича тёплой отцовской рукою согревает читателя, укрывая его от путаной, стремительной и неискренней реальности.

И сплачивает, насыщая любовным вниманием не только к такой славной и родной русской литературе, но и к самому человеку с его потаённой душой и сложным, едва изучаемым и часто противоречивым характером, за которым, как известно, весь мир.

И этот мир, по Василию Шукшину, стоит ценить первоочерёдно. А подобный подход к человеку — неустанно развивать. Если хотите, Шукшин учит понимать, прислушиваться и любить. А ещё прощать, что немаловажно.

По чуткому писателю стоит вновь и вновь открывать для себя в качестве нового, бесценного знания каждого нашего собеседника. Словом, следует присмотреться к нему повнимательнее и прислушаться потщательнее.

А уж потом, без сомнения, принять его. Какой бы этот самый человек ни был. А может и полюбить подобного нам — не всегда счастливого и доброго, но всё-таки полюбить. Той, если хотите, иисусовой любовью, до которой, кажется, не дорасти… Ведь все мы ни без греха, как говорится. Но пытаться — наша святая обязанность.

О священной шукшинской триаде

Думаю, именно этим и занимался Шукшин всю мятежную жизнь. В попытке изучить непростого себя, копнуть как можно глубже в собственные закрома, он внимательно и без устали рассматривал других.

Глазами умудрённого мальчугана и озорного мужчины он пытался понять многих людей. Пытался принять и полюбить их такими, какими они встречались Василию Макаровичу в насыщенной жизни.

Хочется думать, что именно триада «понятие, принятие и любовь» к ближнему было главным жизненным кредом писателя. Которое, как бы ни было на самом деле, так удачно, ярко и насыщенно отразилось в его литературном творчестве.

О знакомстве с Шукшиным

Далее поведу речь о том, как я познакомился с книгами Василия Макаровича. А история эта не очень чтобы кинематографичная, скорее банальная. Но тем не менее для меня важная и даже показательная.

Она прямо подтверждает следующую истину: «если хотите, чтобы ваш ребёнок читал, в вашем доме должны быть книги». Это как минимум. Лучше, конечно, ещё и самому читать и дитёнку своему на ночь. Но хотя бы книги уж точно должны пылиться на полке.

Так вот, кратко говоря, меня литературного сделала отцовская библиотека размером с небольшой шкаф. А уж потом моя. Но сначала — папина. Некоторые книги достались Игорю Александровичу подарком от братьев, другие наследием от родителей, третьи папка по авантюрному и предприимчивому малолетству на что-то выменял.

Среди многих прочих есть у отца и трёхтомник Шукшина, выпущенный загадочным издательством «Джангар» в 1998 году. Первая книга — с романом «Любавины», вторая — «Я пришёл дать вам волю» и третья вобрала в себя ворох рассказов.

Надо заметить, я многие годы рос рядом с этим шкафом. Ну как рос… Подростком, снуясь по дому, бегая и играя, то и дело засматривался на шкаф, на полках которого уж сколько лет покоились необъятные моему уму миры.

Чего уж там: и сейчас сложно объять все те книги, что собрались хотя бы на моей одной лишь полке. А в малолетстве шкаф с отцовским добром и вовсе вынуждал осторожно присматриваться, выбирая.

В общем, шло время. И не раз, когда в семье заходил разговор о Шукшине или в целом о семейной библиотеке, папа вспоминал о любви своей матери Валентины Никитичны к шукшинскому творчеству. Бабушка, бывало, да и почитывала Василия Макаровича, делясь своими симпатиями читательницы с другим богатырём русского музыкального слова — Сергеем Есениным, стихотворения которого, впрочем, любила сильнее.

Но что тут сравнивать… стихи с прозой. Думаю, русскую поэзию бабуля любила через гений Есенина, а прозу — через Шукшина. Кстати, чёрный бюстик Сергея Александровича когда-то украшал полки и подоконники отчего дома, который надо бы вернуть в поле бытовой жизни и творческой созерцательности.

Но вернёмся к вашему покорному, который года четыре назад внезапно таки дорос до Василия Шукшина. Как впрочем и до русской литературы в целом, которой сейчас интересуюсь больше иностранной последние лет так пять-шесть. И ясное дело, молодой прозаик первым делом взялся за рассказы Василия Макаровича.

Благо, сам их пишу и потому шукшинское мастерство, да и наличие такой книги в отчем доме в принципе не могло не сказаться на моём, хочется думать, профессиональном интересе. Сейчас, спустя годы после прочтения (за романы я так и не взялся, что, конечно же, тяжкое преступление), я скажу кратко: малая проза сразила наповал.

И шукшинским выбором бытовых, но всё-таки захватывающих сцен; и простотой разговорного стиля, которому не чужды умудрённые и авантюрные ноты; и трагикомедией, характерной многим его историям; и пресловутой загадкой русской души, которую Шукшин отважно изучал искусностью и традиционностью слога.

Помнится, в одной из заметок описывал впечатления, зафиксированные «по горячим следам взыгравших эмоций от новопрочтённых историй». Да уж, умею завернуть. Но речь тут о малой прозе Василия Макаровича.
Тогда я обозначил истории из третьего тома джангаровской серии в качестве «проникновенных и самобытных сюжетов». И развил мысль, признаюсь, в трогательном ключе:

Отзыв о рассказах Шукшина…

«Рассказы Василия Макаровича Шукшина, которые я прочёл, тронули меня. Своей сложной простотой деревенской жизни. Они про отношения простых людей, которые вовсе не простые.

Их судьбы, такие разные и интересные грели мне сердце с каждой новой страницей. Возбуждали во мне печаль и горе, ненависть к персонажам и жизни, которая сделалась для многих такой сложной и для немногих простой.

Но страницы рассказали мне одну из истин, возможно главную: не бывает простых людей. Не бывает колхозников и городских. И даже если ты вырос в деревне и живёшь в ней, это не значит что ты второго сорта или эдакий простак, почти не образованный.

Такие люди всегда трудятся и знают жизнь, в отличии от городских зазнаек, считающих себя пупами Земли. Они не задирают носа и строят быт у себя за городом, попутно раскрывая свою душу. Такую сложную и такую восхитительно уникальную».

…к которому есть что добавить…

Что ж, отрекаться от сказанных слов не стану, хоть и есть что поправить. Однако для справедливости стоит добавить: подобная оценка имеет место и в сторону тех деревенских умников, завистников и обидчивых словоохотцев, которые по своей (или не своей) воле остались за бортом городского «успешного успеха» тех далёких лет.

В отличие от выбившихся «в люди», они сидят в своей деревне (слово «деревне» тут подобрано двусмысленно и потому верно) и ждут повода поддеть счастливого городского и уже бывшего соседа, ушедшего «в люди» и (усилим накал) изредка, но всегда с задранным носом, «нисходящего» к ним, деревенщинам, на родину.

…опираясь на рассказ «Срезал»

Например, это ярко отражено в одном из самых блистательных рассказов Василия Шукшина «Срезал». В произведении главный герой, острый на язык мужичок Глеб Капустин, искусно опрокидывает едким словцом всякого [знатного земляка] — такими скобами здесь и далее обозначу вырезки из рассказа.

По Капустину таковой — любой умник, выбившийся из деревни «в люди» и приехавший вдруг на свою голову, подобно несчастному [кандидату], к матери в деревеньку. Среди иной «знати» упоминаются также [полковник, два лётчика, врач и корреспондент].

И если полковника Капустин точно срезал на почве Наполеоновских войн, то про остальных из рассказа неясно. Однако они ведь тоже [знатные люди], которых Глеб запросто мог бы и срезать.

О паскудстве Глеба Капустина…

А растёт оно из банальной, но всегда едкой зависти. Эти нахальная ядовитость и натуральное словесное издевательство Глеба Капустина по отношению к приехавшему кандидату Константину Ивановичу ярко показывает ту обиженку в лице протагониста, которому счастье не улыбнулось уехать «в люди» и сделать там, в крупном городе, карьеру того же кандидата или любого другого профессора, учёного.

Высмеивая выдуманную самим же Глебом «заумь» хозяев дома (вместе с кандидатом Капустин поддевает и его жену — тоже [кандидатку]), мужик самоутверждается, показывая, что он-то никак не хуже и не тупее приезжего умника.

Капустин нахально демонстрирует в очередном своём шоу, что хоть человек он простой и деревенский, но тоже, мол, не лыком шит и знает всякое. И язвит главный герой не только лишь для себя (а может и вовсе сугубо на публику), сколько на потеху другим мужикам, которые на капустинские выходки [прямо как на спектакль ходили].

И которые Глеба вели к кандидату, как [ведут опытного кулачного бойца, когда становится известно, что на враждебной улице объявился некий ухарь]. Для них Капустин — храбрый задира, который заткнёт за пояс любого заносчивого профессора. Эдакий местный Давид, которому не страшен ни один Голиаф из мира профессуры.

И этим своим скандальным поведением главный герой отыгрывает очки, которыми, как мне думается, закрывается от собственной неудовлетворённости и статуса эдакого одичавшего лузера. Ведь по логике Глеба Капустина так осаживать, а на самом деле абсурдистски путать и бессовестно словоблудить, значит победить собеседника на своём поле, играя, к тому же, по чужим правилам. Экий дубль!..

К тому же, это ж [кандидаты]! Значит надо так выдумать и закрутить, чтобы попросту сбить с ног внезапной демагогией, к которой заезжие не готовились вовсе. Судя по герою Шукшина, персонаж считает это за подвиг — срезать «философски» приезжих умников, оторвавшихся от родной земли. Мол, получи предатель!

А на самом деле это заблуждение и высмеивание Василием Макаровичем таких вот застрявших не только в деревне, но и в развитии собственного человеческого, где нет места напускным издёвкам и бескультурью.

Моральные уроды по писателю имеются в обоих лагерях — в городском, как давно известно, их всегда было не счесть. Да и в деревенском таковых, вот, поднабралось, как показывает нам Шукшин своим неспокойным и показательным рассказом.

…и оно же в авторском изложении

Кстати, темой рассмотренного произведения автор поделился в беседе с корреспондентом итальянской коммунистической газеты «L’Unità»:

«Тут, я думаю, разработка темы такой. Социальной демагогии. Ну что же, мужик, мужик. Вот к вопросу о том, всё ли в деревне хорошо, на мой взгляд, или уже из рук вон плохо. Человек при дележе социальных богатств решил, что он обойдён, и вот принялся мстить, положим, учёным.

Это же месть в чистом виде, ничуть не прикрашенная; а прикрашенная если, то для одурачивания своих товарищей. А в общем — это злая месть за то, что он на пиршестве, так сказать, обойдён чарой полной.

Отсюда такая зависть и злость. Это вот сельский человек, это тоже комплекс. Вторжение сегодняшнего дня в деревню вот в таком выверте неожиданном, где уж вовсе не благостность, не патриархальность никакая.

Он напичкан сведениями отовсюду: из газет, радио, телевидения, книг, плохих и хороших, и всё для того, чтобы просто напакостить. Оттого, что «я живу несколько хуже».

2024