Про работу

Похоронное бюро «Мортон и сын» существовало уже шестьдесят восемь лет. Под «Мортоном и сыном» подразумевались не Гедеон и Иезекия, а Гедеон и Эммануил — отец и дед. Начало семейной традиции положил прадед. Раньше бюро располагалось в неказистом приземистом здании в другой части города, ближе к окраине, окружённое некрасивым двором, на границе с балкой, по дну которой весной пробирался непочтительно весело журчащий ручей. Сейчас занимало просторный дом на вершине холма. Широкая подъездная дорожка, белоснежный штакетник. Интерьер в тёмно-синих, серых и фиалковых тонах. Ни пылинки в залах. Свежие цветы. Их аромат, выражающий сочувствие и солидарность, говорил: всё в мире цветёт и увядает. Ничто не оскорбляло неуместной весёлостью или избыточной жизнерадостностью. Ничего не повергало в ещё большую печаль. От дверной ручки, массивной, темной бронзы, приятной на ощупь и солидной на вид, до конька кровли всё было таким, чтоб дать место скорби и помочь прочувствовать грядущее утешение. Как тем, так и другим.

«Придите ко Мне, все труждающиеся и обременённые, и Я успокою вас» — было начертано сдержанной вязью на заключённом в раму постере, что висел сразу за порогом. И углубляясь в сумеречные недра дома, можно было поверить в справедливость обещания. Разлитая по комнатам тишина — мёртвая тишина, без шорохов, тиканья часов, скрипов, звуков улицы и посторонних голосов, без кошачьего мурлыканья, — или фоновая, очень тихая умиротворяющая музыка, колыбельная цветочных ароматов, ковёр, скрадывающий шаги, делающий их погружением в убаюкивающую мягкость, кресла и диван, принимающие в утешающие объятия, — всё это быстро притупляло скорбь и прочие чувства, усыпляло, сулило покой, заставляло забывать о реальности существовавшего за дверьми громкого, яркого и болезненного мира. Оказываясь снаружи, посетители моргали, ошарашенные резким переходом от приглушённого царства покоя к нещадной реальности.

Изречение исчерпывающе описывало подход владельцев бюро к своему делу. Похоронный бизнес не просто работа — это служение. Гедеон Мортон всегда это подчёркивал. Обществу нужны люди, которые заботятся об умерших так же, как ангелы по ту сторону бытия. Там занимались душами. В похоронном бюро — телами. Отец требовал, чтобы сотрудники относились к этим телам должным образом. Как к сосудам, в которых долгое время пребывало драгоценное содержимое. То, что сосуд опустел, не может считаться причиной для небрежности. Оболочку, сотворённую Господом, нельзя просто списать со счетов. Её следует тщательно, без спешки, со всем почтением предать покою. Одно из самых подходящих занятий для христианина. Оно помогает не забывать о тленности человеческого бытия и о вечности.

Эммануил Мортон делал упор на трудолюбие, благочестие и проверенные временем рецепты. Трудясь не покладая рук, он восполнял некоторую аскетичность предлагаемых услуг глубокой преданностью делу. Гедеон Мортон сумел вывести бизнес на новый уровень. Он перенял полезные новшества, тщательно следя за тем, чтобы в их распоряжении была лучшая техника, лучшая косметика, лучшие инструменты и реагенты, широкий спектр гробов и урн, от доступных до премиум-класса, чтобы оборудование работало как часы, чтоб каждая мелочь была предусмотрена и подстрахована. Чутко следя за прогрессом, сохранял должную долю консерватизма, принимал только выверенные решения. Ничего кричащего. Сдержанный благородный стиль. Обслуживание по высшему разряду. Приглушённый голос. Его работа была безупречной. Даже убитые горем родственники признавали: всё сделано достойно. Лучше — безукоризненно.

Держи марку, сказал себе Иезекия. Безупречно — вот как он должен провести очередные похороны. Он управлял бюро не первый год и всё равно повторял себе это каждый раз перед началом бальзамирования, церемонией прощания, встречей с родственниками. Особенно перед встречей с родственниками. «Мортон и сын» не должны уронить репутацию. Он находится на служении. Это очень важно. Он — Мортон, а Мортоны хоронят лучше всех. Они провожают ушедших идеально, и это знает весь город и весь округ.

Встреча с нынешними клиентами была назначена на десять.

Отец не уставал напоминать Иезекии: они служат людям. В том числе и мёртвым людям. Семилетняя Виола Райт была дочерью доктора Райта. И она сломала шею, упав с качелей. Обычных качелей, на которых безопасно качалась всё лето и осень и которые служили синонимом детской беззаботности и счастья. Вверх-вниз, мимо первоцветов, ромашек, багрово-рыжих листьев. Почему зимой она захотела вернуться к этой забаве, когда в её распоряжении имелись коньки, лыжи, санки и отцовский снегоход, на котором доктор Райт возил дочь, прижав тесно к груди, под её восторженный визг? Сиденье качелей покрылось тончайшей плёнкой наледи. Этого оказалось достаточно, чтобы разогнавшая их до привычного взлёта Виола соскользнула на высшей точке вниз. Там её встретил другой лёд. Сегодня Иезекию ждала встреча с её родителями. Предстояло обсудить гроб и подробности прощальной церемонии.

Зная Райтов, Иезекия был уверен, что они приедут на десять минут раньше, поэтому постарался вернуться уже к половине десятого. Поправил туго затянутый галстук, расчесал волосы. Поставил новую коробку с бумажными платками. Выровнял каталоги, лежащие ненавязчиво на столе. Он мог с закрытыми глазами перечислить предложения каждого из поставщиков, со всеми нюансами. Проверил, не начали ли увядать цветы в комнате для встреч, — пробежался пальцами по лепесткам, наклонился к каждому букету, втягивая в себя их запах и придирчиво отыскивая предательские нотки начавшегося гниения.

Последняя неделя выдалась на диво спокойной по сравнению с предыдущими двумя загруженными месяцами. Перед Рождеством выпало несколько дней, когда приходилось заниматься двумя телами сразу, а звонки раздавались утром и поздним вечером. Ноябрьская хмурость и декабрьский сплин многих утягивают в могилу. Так же, как изнурительный жаркий июль.

Большинство людей не работают по уик-эндам. Большинство людей пятничным вечером гарантированно отдыхают, позабыв о делах до понедельника. Иезекия с детства свыкся с мыслью, что подобный порядок вещей для его занятия скорее аномалия. Люди активно умирали в пятницу вечером. После посиделок за бутылкой вина, из-за сердечных приступов, настигших во время секса, из-за управления машиной в нетрезвом виде, от нелепых пари. От осознания, что они не могут предаться ни одному из этих развлечений. От рассеянности медсестёр и сиделок, отвлекающихся на роковую секунду от престарелых пациентов. Выходные часто становились для похоронного дома Мортонов самыми напряжёнными днями.

Хорошо для бизнеса. Плохо для режима дня.

Последний клиент, пятидесятилетний учитель английского из старшей школы, доставил немало неприятностей. Иезекия очень тщательно подходил к бальзамированию. Он по секундам чувствовал, сколько нужно продолжать массаж тела, для того чтобы цвет кожи получался естественным и состав доходил до мельчайших сосудов, инстинктивно определял оптимальную силу нажатия. И, разумеется, тщательно герметизировал отверстия. Однако учитель с самого начала принялся капризничать. Он отказывался розоветь, а потом внезапно выдал зеленоватое пятно на подбородке. Хотя Иезекия методично увлажнил его лицо, тон отказывался ложиться ровно, а на губах косметика забивала мельчайшие трещинки или скатывалась. Иезекия трижды переделывал их, перепробовав все известные хитрости. В довершение клиент умудрился потечь уже после переодевания. С учётом того, что сделано всё было как всегда — безупречно, это стало совершенно непредсказуемым подарочком, этаким зловредным сюрпризом. Правда, оценить старания Иезекии оказалось особо некому; на церемонию прощания пришли, разумеется, коллеги и некоторые ученики покойного, но вдова суеверно обошла гроб по крутой дуге, даже не притворившись, что заглядывает внутрь. Это огорчило: он потратил много времени и усилий на её мужа.

Ровно в девять пятьдесят на дорожку перед домом въехала машина. Ещё через сорок секунд издал трель колокольчик, напоминая о бренности бытия.

— Соболезную вашей потере, — проникновенно сказал Иезекия, пожимая по очереди руку Оливии и Гордону Райту.

На ладони миссис Райт ощущались шершавые цыпки. Кто заботится о перчатках, когда потерял дочь, даже если на дворе неласковая зима? Его собственная кисть была, по контрасту, шелковисто-мягкой. «Запомни: руки должны быть такими, чтобы в них можно было без опаски вручить самое дорогое», — наставлял отец, каждое утро и вечер педантично нанося на кожу крем. Иезекия тщательно блюл его завет. Мягкие, нежные объятия смерти.

Тёмные шторы впускали свет дня строго дозированно. В доме всегда царил рассеянный прохладный полумрак, особенно притягательный летом. В него можно было нырнуть, как в успокаивающий источник. Он целомудренно скрывал покрасневшие от рыданий веки, опухший нос, наворачивающиеся слёзы, потёки косметики. Любые признаки горя, которое нужно чтить, как и беззащитность наготы. Оба родителя держались достойно. Скорбь окутывала их непроницаемой вуалью. Профессия доктора Райта исключала бурные приступы отчаяния. Его жена работала в той же клинике, расположенной в соседнем городе, администратором. Конечно, пара была раздавлена трагедией, но они вели себя намного хладнокровнее, чем большинство родителей на их месте.

— Мы подумали о розовом, — сказала Оливия.

Они с мужем сидели плечом к плечу. Благоприятный знак. Когда пара садится рядышком, можно не ждать ругани, препирательств по поводу мелодий. Никаких сцен, разве что достойные слёзы или чистые, без примеси дурных страстей, рыдания. Только скорбь. Если садились на разные концы дивана или кто-то отсаживался в кресло, то был первый звонок, что потеря вбила между мужем и женой клин — или ещё больше углубила давно существовавшую пропасть. И часто вражда пересиливала печаль.

— Она любила светло-зелёный, но и розовый тоже.

Иезекия понимающе кивнул.

— Гроб «Весеннее прикосновение». Цвета слоновой кости. Тёплый оттенок. Обивка лилово-розового шёлка. Она похожа на лепестки цветов, которые слетели на землю от порыва майского тёплого ветерка. В сказке о Дюймовочке такими лепестками прикрывались вместо одеяльца. Латунные ручки с растительными мотивами.

Оливия судорожно кивнула. Доктор Райт сжал её пальцы. Иезекия почти незаметным движением раскрыл каталог на нужной странице.

— Думаю, да, — вымолвила через несколько секунд Оливия.

— Есть достойная альтернатива: «Летний рассвет». Цвет обивки более насыщенный — если вы предпочтёте глубокий розовый.

Он перелистнул несколько страниц.

— А вы что думаете?

— Я бы сказал, что он больше подходит девочкам постарше, лет одиннадцати-тринадцати.

— Тогда решено. Первый.

— Мы можем изучить и другие варианты, чтобы вы были твёрдо уверены в выборе.

— Этот лучший, я чувствую.

Родители остаются родителями даже тогда, когда они родители уже мёртвого ребёнка. И после его смерти они по инерции мыслят привычными категориями — как обеспечить дочери или сыну самое лучшее. Самые желанные игрушки, самое сказочное платье, самый модный гаджет, самый удобный и безопасный автомобиль. Самый дорогой гроб. Иезекия давно усвоил: нет более верного способа предотвратить истерики, нежели перенаправить мысли клиента в знакомое русло потребительства, как бы печально это ни звучало. Если ажиотаж вокруг подарков к праздникам никем не порицается, то стоит ли видеть дурное в желании преподнести последний подарок и найти в этом жесте прощальное утешение?

— К этому варианту наилучшим образом подойдут фрезии. Бледно-розовая маттиола будет хорошо с ними сочетаться. Вот здесь вариант композиции из них и эустомы. Или мы можем добавить любимые цветы Виолы. Какие она предпочитала?

— Ей нравился клевер.

— Белый или розовый?

— Белый. Она говорила, что… он… мягче.

Иезекия выдержал паузу и пододвинул бумажные салфетки.

— Она любила собирать его, когда мы гуляли. Всю дорогу крепко сжимала в кулачке. Не выбрасывала, хотя, конечно, у неё потела ладошка, и ей хотелось, чтоб обе руки были свободны. А когда приносила домой, первым делом мчалась поставить букетик в вазу, радовалась, что он оживает. Ведь не всякие цветы приходят в себя, если сорваны давно.

Голос её опасно дрогнул.

— В таком случае мы можем использовать белую гомфрену для акцентов. Она похожа на крупный клевер.

— Ничего, если Виола будет в платье с пони? Оно летнее, и…

— Она его любила?

— Очень. Хотя надевала всего дважды — на день рождения и…

Оливия стиснула в кулаке бумажный платок.

— Тогда это наилучший выбор. В этот день вашу дочь должно окружать именно то, что было ей дорого.

— У нас нет к нему правильной обуви, наверное… Она оба раза была в балетках, которые я… я…

Гордон Райт придвинулся ещё ближе.

— И где теперь я куплю туфельки в тон?

— Возможно, вам стоит посмотреть на те, что уже имеются, с точки зрения ребёнка. Дети не всегда сочетают цвета так, как привыкли делать взрослые. Их взгляд более смел. Вам не нужно искать что-то один в один.

— Да, конечно, мы так и сделаем, — пообещал Райт. Положил руку жене на плечо и ласково сжал.

Возможно, они смогут преодолеть своё горе вместе, и у них появится ещё один ребёнок. Иезекия подавил непроизвольный расчёт — через сколько лет ему пришлось бы хоронить их следующую дочь или сына, какой гроб он бы предложил.

— Ещё один вопрос — это музыкальное сопровождение…

(роман "Буря")