Разговор по душам или 2 пути чилийской свободы ( художественная зарисовка)

В апять об 11 сентября

Тишина по ту сторону бытия не пахла порохом, но в ней ощущалась звенящая, почти осязаемая упорядоченность. Здесь не было революционных митингов, забастовок транспорта и пустых полок. Зато стоял небольшой столик из полированного дерева, а на нем — две чашки остывающего терпкого мате.

Сальвадор Альенде сидел в потертом твидовом пиджаке, с неизменной роговой оправой очков на носу. Он выглядел так же, как в тот день во дворец Ла-Моне: уставший, но с неизбывным, почти наивным блеском в глазах романтика-интеллектуала. Напротив, безупречно застегнутый на все пуговицы парадного мундира, сидел генерал Аугусто Пиночет. Его осанка была прямой, как ствол чилийской сосны, а взгляд — холодным, проницательным и абсолютно спокойным.

— Знаешь, Сальвадор, — нарушил тишину Пиночет, неторопливо помешивая ложечкой воздух в чашке. — История все расставила по своим местам. Чили свободна, сыта и развивается. А твой «социалистический рай» обернулся очередными талонами на хлеб и очередями за обувью, которые мы уже видели на примере твоих кукловодов из Москвы.

Альенде тяжело вздохнул, снял очки и потер переносицу: 

— Аугусто, ты мыслишь цифрами балансов и сводками генерального штаба. Ты растоптал демократию ради графиков роста ВВП. Разве свобода народа измеряется только стоимостью фунта меди и стабильностью песо? Мы хотели дать людям справедливость, образование, достоинство без крови и диктатуры.

— Достоинство? — уголок рта Пиночета едва заметно дрогнул в скептической улыбке. — Какое достоинство может быть у нации, стоящей в трехчасовых очередях за туалетной бумагой? Ты хотел равенства? Ты его добился: все стали одинаково нищими. Твой марксистский эксперимент вел страну к гражданской войне и голоду. Ты открыл ворота для хаоса, а хаос всегда порождает тиранию похуже моей. Или ты думал, что твой министр экономики Фигатторо и советники из Гаваны спасут Чили от инфляции в тысячу процентов?

— Мы действовали по закону! — горячно возразил Альенде, подавшись вперед. — Народ избрал нас. Нас поддерживали рабочие, шахтеры...

— Закон хорош ровно до тех пор, пока он защищает порядок, а не самоубийство государства, — жестко перебил генерал. — Когда государство начинает рушиться изнутри под тяжестью популизма, долг солдата — взять ответственность на себя. Экономика — это не поле для левых экспериментов и утопий. Это строгая математика, частная собственность, свободный рынок и порядок. Посмотри на цифры, Сальвадор. Мои «Чикагские мальчики» сделали то, что не смогли сделать ни твои комиссары, ни демагоги из конгресса: они создали фундамент, на котором поднялась вся Латинская Америка.

Альенде замолчав, откинулся на спинку стула. Он хотел возразить про нарушенные права, про страх, про пролитую кровь, но слова застревали в горле. Перед ним сидела не просто историческая фигура — перед ним стояла холодная, неумолимая логика результатов. Чили, вышедшая из девяностых годов с сильнейшей экономикой континента, была лучшим доказательством правоты генерала.

Пиночет допил свой мате, поставил чашку на блюдце с сухим, аккуратным стуком и посмотрел на оппонента без злобы, скорее с усталым превосходством прагматика над мечтателем:

— История не судит за намерения, Сальвадор. История судит за результаты. Я спас Чили от пропасти, заставил её работать и победил коммунизм на его собственном поле. А ты... ты остался лишь красивой метафорой для тех, кто не умеет считать деньги.

Тишина снова вернулась в комнату, но теперь это была тишина окончательной правоты.