ДНК Страсти. Эффект измены. Глава 2. "Ария одинокой души"

ДНК Страсти. Эффект измены.

Каждое утро. Восемь месяцев. Двести сорок с лишним дней. Я не спрашивала, зачем. Он не объяснял. Он просто приходил. И приносил. И ставил кофе. И клал ромашки. И садился. И смотрел. И я думала каждый раз: вот сейчас скажу ему - хватит. Хватит приходить. Хватит притворяться, что у нас есть утро. Хватит вести себя так, будто ты - мой. Ты не мой. Ты никогда не был моим. И никогда не будешь. Потому что моим может быть только один человек на этой земле, и он сейчас, наверное, сидит в пустой квартире с недопитым чёрным кофе и смотрит в потолок, и я не могу к нему пойти, и он не может ко мне прийти, и мы оба застряли, каждый в своей тишине, каждый в своей гордости, каждый в своей боли, и ты, Монако, с твоими ромашками и кофе, не замена. Ты - фантом. Тень. Призрак того, чего у меня нет. И я не имею права использовать тебя, чтобы заполнить пустоту, которую могу заполнить только его руками, его запахом, его голосом, его «доброе утро». 

Но я не говорила. Ни разу. Ни одного «хватит» за двести сорок дней. И это - самая подлая вещь, которую я сделала за эти месяцы. Не книга, не радио, не холодный душ. А молчание. Молчание перед мужчиной, который каждое утро приезжает за город, рвёт ромашки и приносит их женщине, которая не любит его. Которая не хочет его. Которая...чувственно увлечена?  Нет. Нет. Вернее...

Нет.

Вернее... да. Были моменты. Несколько. Глубокой ночью, когда бутылка вина была уже на дне, и «Пандора» пустела, и я лежала на диване, и тело ныло, не от усталости, а от голода, от того проклятого, неотвратимого, телесного голода, который не утоляется ни чёрным чаем, ни холодным душом, ни книгой по два часа ночи. В такие ночи я вспоминала его руки - не Монако, конечно, как говорится не дай Бог, а Алексея и знала, что не могу, что не имею права, что это было бы предательством всего, что я ещё хранила. А потом... потом я вспоминала, что Алексей не хранил ничего. Что Алексей переписывался с Ди пять лет. Что Алексей спал с ней - с разрешения, по правилам, в рамках игры, но спал. И что я тоже имела право. По тем же правилам. По тому же седьмому правилу: «между нами всё по честному». А что честного в том, что я лежу одна на жёстком диване и считаю пылинки на потолке?

В такие ночи Монако казался... возможностью. Не желанием, а именно возможностью. Тем, что лежит на столе, как кольцо в бархатной коробочке, и ждёт, не протяну ли я руку. Не протянула. Ни разу. Но знала, что оно лежит. И от этого знания становилось одновременно стыдно и спокойно: стыдно, потому что я разрешила ему быть рядом, разрешила ему приходить, разрешила ему надеяться; спокойно, потому что пока он рядом - я не одна. А быть одной было страшнее, чем быть с призраком....

- Доброе утро, - сказал он. Голос низкий. Хрипловатый. С этой его вечной усмешкой, которая была не в губах, а в голосе, как будто он всегда, каждую секунду, смеялся над чем-то, что знал только он. Он поставил кофе на стол. Один стаканчик передо мной. Второй перед собой. Двести сороковое утро и каждый раз два стаканчика.
- Монако, - я даже не повернулась. Смотрела в окно, на пожарную лестницу, на серое утро, на город, который просыпался за стеклом, далёкий и безразличный. - Ты опять.
- Я всегда «опять», - он сел напротив. Не сел, а вальяжно расположился, закинув лодыжку на колено, откинувшись на спинку кресла, заняв его всего - руки, плечи, взгляд. По-хозяйски. Как будто это его кабинет. Как будто это его женщина. Как будто он родился с правом сидеть напротив меня и смотреть так, как смотрел - долго, не мигая, с тем спокойным, наглым, совершенно необходимым вниманием, от которого хотелось и отвести взгляд, и повеситься.-Ты знаешь, что я не могу иначе.
- Можешь, - я взяла стаканчик. Сделала глоток. Кофе был горячим, крепким, без сахара. Он знал, как я пью. Восемь месяцев. Он выучил. - Ты просто не хочешь.