Наум Ракетов: смех как способ разоблачения реальности

  Сетевого автора Наума Ракетова ( https://author.today/u/rnj ), на мой взгляд, можно смело причислить к тем писателям, которых прежде всего приходится отличать от их собственной маски. На поверхности это автор смешной литературы пародий, литературных мистификаций, абсурдистских рассказов, фантастических построений, переделок классических сюжетов. Он берет Холмса, мисс Марпл, Свифта, Хармса и, как будто получив в руки прекрасно работающий механизм, первым делом интересуется: а что будет, если вынуть из него одну шестеренку? Ответ обычно оказывается смешным. Но только смешным не всегда. Потому что у всякого настоящего юмориста есть тайная и довольно мрачная специальность: он занимается исследованием нормы. Юморист не спрашивает, почему произошло безумие. Он спрашивает, почему мы считаем безумием именно это.

  Ракетов редко ведет себя как автор, пришедший на пустое поле. Пустого поля для него вообще, кажется, не существует. Есть уже Свифт, Конан Дойл, Агата Кристи и Хармс. Есть детектив, фантастика и социальная сатира. Есть любовный роман. Есть все то огромное количество литературных конструкций, которые человечество придумало за несколько веков и которые теперь можно разобрать, переставить и собрать заново. В этом смысле Ракетов характерный автор эпохи интернета. Интернет вообще отменил миф о литературе как о движении от автора к читателю. Теперь литература движется во все стороны сразу. Автор цитирует автора, читатель цитирует автора, автор цитирует читателя, текст цитирует сам себя. Но Ракетов интересен тем, что использует эту свободу не только для игры. Он проверяет на прочность саму конструкцию литературного ожидания. Мы знаем, что в детективе должно произойти расследование. Хорошо. А если расследование станет смешнее преступления? Мы знаем, каким должен быть Холмс. Ладно. А если Холмс окажется пленником собственной литературной функции? Мы знаем, что путешествие это движение в неизвестность. О'кей. А если неизвестность будет прежде всего неизвестностью относительно того, какой жанр перед нами? Вот тут, читатель, познакомься - перед тобой Ракетов.

  Шерлок Холмс - один из величайших мифов рациональности. Он появляется в мире, где существуют загадки, преступления, странности, случайности. Но для Холмса случайность почти оскорбление. У каждого следа есть причина, у каждого преступления есть механизм, у каждой тайны существует разгадка. Поэтому Холмс так удобен для пародии. Пародисту достаточно разрушить одно звено: оставить загадку, но убрать разгадку; оставить дедукцию, но сделать ее бессмысленной; оставить великого сыщика, но поместить его в мир, который не желает быть рациональным. Ракетов занимается именно этим. Его юмористические рассказы о Холмсе интересны не столько тем, что они превращают классический детектив в фарс. Фарс лишь первый уровень. Второй уровень гораздо интереснее: Ракетов проверяет, что останется от героя, если лишить его функции. Холмс без дедукции - кто он? Мисс Марпл без провинциальной наблюдательности - кто она? А Гулливер (один из моих любимых книжных героев, кстати)? Гулливер без путешествия - кто он? Классический герой существует не только как человек, он существует как набор читательских ожиданий, а Ракетов начинает эти ожидания двигать.

  «Большой кулак мисс Марпл». Каково, а? Уже одно название - «Большой кулак мисс Марпл» - представляет собой почти маленькую теорию литературы. Кто такая Мисс Марпл? Это такая почтенная дама, фигура хрупкая, старомодная, почти декоративная, она принадлежит к той замечательной литературной традиции, где внешняя беспомощность оказывается формой власти. Но что происходит, если вместо скрытой интеллектуальной силы появляется физическая, почти карикатурная сила? Мы видим, что происходит разрушение образа. И это вот разрушение образа один из любимых приемов Ракетова, которому недостаточно рассказать новую историю о старом персонаже, но хочется проверить: сколько первоначального персонажа выдержит этот персонаж, если его заставить жить не по инструкции? Это пародия? Нет, господа читатели и писатели. Это уже эксперимент.

  Самый крупный замысел Ракетова - «Путешествия Дубыни». Роман особенно хорошо показывает масштаб этой игры. Свифт придумал гениальную конструкцию: человек путешествует по чужим странам, а читатель постепенно понимает, что путешественник на самом деле изучает не чужие страны, а человеческое общество. Ракетов сохраняет сам принцип путешествия и превращает его в собственную сатирическую машину. Здесь возникает один из важнейших законов его прозы: чем нелепее вымышленный мир, тем узнаваемее может оказаться реальный. Фантастика вообще обладает этим странным свойством. Например, приходится выдумать XXIII век, чтобы сказать о настоящем времени нечто прямое. А чтобы показать нелепость общественного устройства, приходится придумать Еколоманеевку. Это не бегство от реальности, это способ сделать реальность достаточно чужой, чтобы она наконец стала видимой.

  При разговоре о Ракетове неизбежно возникает Хармс, но сходство здесь не следует понимать буквально. Хармс разрушает причинность, у него событие может возникнуть без причины и исчезнуть без следствия, мир может перестать обещать человеку объяснение. Ракетов действует несколько иначе, он часто сначала создает иллюзию порядка. Вот жанр, вот сюжет, вот герой, вот правила, вот литературная традиция. И только потом начинает постепенно нарушать правила. Поэтому его абсурд часто имеет конструктивный характер. Это не просто хаос, это хаос, тщательно собранный руками, и поэтому он особенно смешон. Мы смеемся не над беспорядком, нет, мы смеемся над тем, как аккуратно беспорядок организован.

  Можно долго перечислять персонажей Ракетова, но есть персонаж поважнее. Это жанр, который у него почти всегда оказывается действующим лицом. Детектив пытается быть детективом, фантастика пытается быть фантастикой, а пародия пытается оставаться пародией. Но автор все время вмешивается и говорит: «Не спешите. Почему вы решили, что именно так это должно работать?» В этом смысле Ракетов писатель очень постмодернистский, как мне кажется. Но постмодернизм здесь не набор цитат и не игра в узнавание, это состояние сознания, при котором чужая литература становится частью собственного инструментария. Он не столько пересказывает классиков, сколько разговаривает с ними. Иногда вежливо. Иногда нахально. Иногда, что особенно интересно, с явным удовольствием портит им настроение.

  Зачем вообще сегодня нужна пародия? Потому что мы живем в эпоху, когда все стало пародией раньше, чем успело стать оригиналом. Политическая речь похожа на мем. Реклама пародирует искусство. Искусство пародирует рекламу. Новости похожи на сатиру. Сатира оказывается новостями. А искусственный интеллект уже умеет производить стили быстрее, чем читатель успевает спросить, зачем они ему нужны. В такой эпохе писатель-пародист оказывается в неожиданно серьезном положении. Ему приходится отвечать на вопрос: можно ли еще высмеять мир, который сам себя высмеивает? Ракетов отвечает: можно. Но для этого надо сделать то, что делает он сам: вернуться к первоисточнику. Взять старый жанр. Старого героя. Старую литературную форму. И слегка повернуть ее. Не на сто восемьдесят градусов. На пять. Этого достаточно. Потому что иногда для обнаружения абсурда не нужно уничтожать систему. Достаточно показать, что система сама продолжает работать, только уже непонятно зачем.

  Русская литература вообще подозрительно относится к нормальности. Вспомним классиков наших великих: Гоголь обнаруживает абсурд внутри бюрократической нормы; Салтыков-Щедрин внутри государственной нормы; Достоевский внутри психологической нормы; Чехов внутри бытовой нормы; Хармс внутри самой причинности. И рядом автор Ракетов, который обнаруживает ненадежность литературной нормы. Чем не продолжение традиции? Ибо литература сама стала общественным институтом, а значит, тоже обзавелась чиновниками, правилами, табелями о рангах, престижными жанрами и разрешенными способами быть смешным. Ракетов приходит и говорит: «Почему, собственно, Холмс должен быть Холмсом?» Вопрос маленький а последствия большие. Ведь после такого вопроса становится возможным спросить: «А почему человек должен быть именно таким человеком?» «Почему общество должно быть именно таким обществом?» «Почему будущее обязано быть таким будущим?» Совсем уже на законных основаниях литературная игра внезапно превращается в социальную.

  Возьмём рассказ Ракетова «Правительственное распоряжение». Показательно обращение автора к социальной фантастике. Поместив действие в далекое будущее, он получает прекрасную возможность разговаривать о настоящем, не называя его настоящим. Это один из старейших приемов фантастики. Но у Ракетова он приобретает сатирический характер, у него XXIII век становится прогнозом и зеркалом, и зеркало это кривое, а, значит, неожиданно точное. Прямая фотография показывает лицо, а карикатура показывает характер (и вообще, карикатура часто честнее портрета). И все-таки: смешно ли это? Да. И это принципиально, как мне кажется. Потому что очень легко сделать из любого сатирика унылого философа. Стоит сказать: «В глубине его творчества мы обнаруживаем кризис рациональности», и через три минуты хочется вернуть ему нормальный текст и попросить прекратить. Ракетов спасается от этой опасности тем, что помнит о главном: литературная мысль должна иметь температуру. Если мысль не смешна, когда речь идет о смешном, она мертва. Хороший юмор существует ровно на границе между этими двумя состояниями. И Ракетов постоянно эту границу переходит. И не важно, что не всегда получается переходить так, как может показаться правильным. Вот сама готовность идти туда - это показатель, уже качество писателя.

  Последний пункт в моём эссе. Что же в конечном счете делает Ракетов Наум? Он не верит, что классический сюжет обязан оставаться классическим и не верит, что герой обязан соответствовать своему культурному паспорту. Его творчество можно прочитать как одну большую попытку вернуть литературе свободу - нелепой, порой чрезмерной. Свободу быть вторичной чтобы через вторичность обнаружить что-нибудь совершенно свое. Возможно, попытку вернуть литературе свободу смеяться там, где принято благоговеть. Ракетов Наум берет литературу, которая давно научилась говорить убедительно, и заставляет ее немного заикаться. И в этот момент мы вдруг слышим не жанр, не классика и не пародию. Слышим самого автора. И (что еще интереснее!) самих себя.