Субботний отрывок

К флэшмобу "Субботний отрывок" Марики Вайд. По традиции, самое свежее из впроцессника.

 В каструм Тафари все-таки не пошел, хотя и порывался. Дело было не в страхе, а в благоразумии: к словам абуны – человека с великим даром пророчества – стоило прислушиваться. Так что когда к преториуму отправилась белокожая девчонка-толстушка, он остался на месте, а когда за девчонкой последовал и сам абуна – немного подумал, да и двинулся вдоль городской стены. Путь он держал к старым кетариям, заброшенным после переноса «гарумной» слободы: там можно было пересидеть до заката. Стражники в ту часть города заглядывали нечасто, а армейские патрули, насколько Тафари мог судить, не появлялись в ней вовсе. Ну а бродяги и грабители, давно обосновавшиеся в развалинах, особо его не волновали. Разве пристало бывалому солдату бояться каких-то оборванцев!

Сначала дорога, старательно повторяя изгибы городской стены, вела его задворками мимо многочисленных мастерских и складов. Затем убогие, но целые постройки сменились откровенными развалинами. Несколько раз Тафари попались на глаза глинобитные хибары, оплывшие от времени и дождей и оттого походившие на аксумские огромные термитники. Каменные здания выглядели не лучше: трещины в стенах, провалившиеся крыши, а иногда и черные пятна копоти над окнами. На одном из заброшенных зданий Тафари увидел знакомый «знак Колеса», криво намалеванный углем по желтовато-серому известняку. Здесь, среди развалин, колючих кустов и крапивы, этот грубый рисунок показался ему добрым предзнаменованием. Небесное Колесо прочно связалось в сознании Тафари с абуной – с его вдохновенными проповедями, с его молитвами на необычно звучащем, не слыханном прежде языке, с рассказанными им притчами, сразу и забавными, и мудрыми. А то, что абуна отрекался от веры в Четверых перед своей странной госпожой со звериными ушами, не имело ровным счетом никакого значения. В конце концов, сам святой Петрос в свое время отрекался от Иясуса, да еще и три раза!

В этом-то здании, под защитой Колеса, Тафари и решил укрыться. Неумело осенив себя знамением Четверых, он свернул с дороги, обошел пышно разросшийся куст колючего зизифума и осторожно, стараясь не наступать на рассыпанные тут и там катышки козьего помета, двинулся вдоль стены. Вскоре надежда его оправдалась: за углом в стене обнаружился сводчатый дверной проем. И на пути к нему не было ни дверей, ни замков, ни даже колючего бурьяна, словно здание само приглашало Тафари внутрь. Тот колебаться, разумеется, не стал.

Внутри его встретили полумрак, тишина и легкий, едва ощутимый запах тухлой рыбы. Невольно Тафари поморщился: к аромату незрелого гарума, то и дело долетавшему до лагеря со стороны новых кетариев, он так и не смог привыкнуть. Затем он немного подождал, а когда глаза привыкли к слабому освещению и стали различать каменную кладку дальней стены – огляделся по сторонам. Новых знамений, однако, не обнаружилось – ни рисунков на стенах, ни предметов, ни чего-либо еще. Тафари увидел лишь затянутые паутиной стены и неровный земляной пол с разбросанными по нему глиняными черепками. Не было ни следов ног, ни мусора, ни нечистот. Судя по всему, люди не заходили в этот сарай давным-давно.

Некоторое время Тафари задумчиво бродил по сараю, ковыряя ногой вросшие в землю красновато-бурые черепки. Затем, так и не найдя ничего заслуживающего внимания, он вернулся к выходу, опустился на корточки возле стены и, привалившись к ней, устало прикрыл глаза.

Вряд ли Тафари дремал долго: во всяком случае, когда он проснулся, снаружи по-прежнему ярко светило солнце. Изменилось лишь одно: тишины больше не было. С улицы доносились громкие женские голоса.

Невольно Тафари прислушался. Похоже, ему повезло: между собой женщины говорили по-латыни. Языка ливийцев он так и не осилил и только в наречии, на котором говорили старики в пунийских деревнях, угадывал отдельные слова, похожие на аксумские. А вот латынь была ему хорошо знакома – потому, что на этом языке говорила армия.

Так что разговор женщин он понял без труда. И так изумился услышанному, что аж приоткрыл рот.

– Ужас-то какой... – протрещала сорокой одна из женщин. – Пришли, называется, ребенка окрестить! Ладно хоть, это чудище у них дитя не отобрало!

– Да не чудище это было, – осторожно возразила ей собеседница. – Говорят, там просто какая-то девчонка-чужестранка умом тронулась.

– Как же, «просто чужестранка»! – фыркнула в ответ «сорока». – Ты бы дядюшку Айрада послушала – он как раз там был, всё своими глазами видел! Говорит, у девчонки этой на голове рога торчали! А как она пошла по алтарю с крестом плясать, так у нее и копыта показались!

Тут у Тафари и вовсе челюсть отвалилась. О женщине с копытами на ногах он узнал еще в детстве из благочестивых песен, распевавшихся на улицах Йехи бродячими дэбтэра. И была та женщина не кем-нибудь, а Македой, нигистой Сабской, матерью того самого Менелика – основателя Великого Аксума!

А спорщицы между тем уже вовсю галдели – ни дать ни взять две галки у мусорной кучи:

– Дядюшка Айрад у нее копыта своими глазами видел!

– Больше слушай своего Айрада! Они у второго были, у носатого!

– Да не у носатого, а у девчонки! Носатый в алтаре и не плясал-то, у него вообще ноги отнялись!

Больше Тафари разобрать ничего не смог: женщины миновали сарай и удалялись, голоса их быстро затихали. Но и услышанного оказалось достаточно. Ну кем еще, как не абуной, мог быть «носатый», явившийся в церковь в обществе самой Македы! В воображении Тафари вмиг нарисовалась прекрасная нигиста, точь-в-точь такая же, как нарисованная на стене церкви в его родной Йехе: гибкая, как виноградная лоза, с нежно-золотистой кожей, с огромными черными глазами. Высоко подняв над головой ослепительно сияющий золотой крест и плавно поводя плечами, нигиста кружилась посреди храма в танце. А рядом с ней на полу беспомощно корчился, не в силах подняться на ноги, пораженный внезапным недугом абуна.

Видение это оказалось столь ярким и столь пугающим, что Тафари зажмурился. Но ни Македа, ни абуна никуда не делись – наоборот, их образы сделались еще более отчетливыми. Торопливо перекрестившись, Тафари вскочил на ноги. Еще через мгновение он стремглав вылетел из сарая и напрямик, сквозь бурьян и колючие кусты, ломанулся к дороге. Ни колючки, ни рытвины, ни даже опасность повстречаться с патрулем сейчас его не заботили. Нужно было во что бы то ни стало догнать этих двух женщин и выпытать у них все подробности!

Конечно, густоту и колючесть здешнего зизифума Тафари недооценил. Однако кусты он преодолел довольно быстро – правда, в кровь изодрал ноги колючими ветками. И все-таки опоздал. Когда Тафари выбежал на дорогу, никаких женщин на ней уже не было. Лишь тощая рыжевато-бурая коза стояла на обочине и деловито объедала чертополох.

Тафари немного постоял, растерянно покрутил головой, но так больше никого и не обнаружил. Обе женщины словно сквозь землю провалились.

– О господи... – пробормотал он. Затем торопливо добавил, как учил абуна: – И Четверо подле колесницы его!

Коза оторвалась от чертополоха, медленно повернула к нему рогатую голову, тряхнула бородкой и тоненько проблеяла.