Белые бесы в тебе

— Он придёт ночью… Мой муж. Он человек… чёрного костюма. Руководитель общины. По кодексу… они должны ходить ночью. Вот придёт ночь — и он явится. Тогда нам… тогда нам будет очень плохо. Твои кулаки его не остановят… Он… очень сильный. Очень страшный человек.

Я запер все двери — насколько плотно это вообще возможно. Надеялся, что хоть это поможет. Попытался вызвать полицию — но именно в полицию позвонить не мог. Кому угодно, куда угодно — сигнал шёл. Только не туда. Я не понимал, что происходит. Какой-то мрак накрыл дом.

Ровно в полночь, в 00:00, в дверь постучали.

Я посмотрел в глазок — никого. Позвонил в полицию — гудков нет. Какая-то невероятная чертовщина…

И снова стук. На этот раз — голос. Необычный: одновременно красивый и пугающий, мелодичный и холодный.

— Парень… открывай. От меня закрыться не получится.

После этих слов дверь открылась сама. Бесшумно. Словно её распахнул ветер.

На пороге стоял карлик. Ростом — метр двадцать, если не меньше. Лицо у него было странное: в первый миг миловидное, но чем дольше смотришь, тем заметнее змеиная суть, сквозящая в чертах. Улыбка — красивая, но приторная, отравленная. Глаза — ехидные, скользящие по тебе, оценивающие, как у змеи, которая решает, за какое место сначала укусить.

С его появлением в дом вошла зима.

Когда Агнесса переступила порог, дом наполнился теплом.

Но теперь тепло исчезло.

Он принёс с собой зимний холод — но не тот, что бывает под Рождество, не снег, не праздник, не смех детей и не добрых снеговиков. Это была другая зима. Пустая, мёртвая. Зима без снега — только холод, который убивает всё живое, даже если оно спряталось. Холод, от которого нет спасения.

Он действительно был весь в чёрном. От макушки до обуви. Даже портфель — мужской, кожаный, аккуратный — был угольно-чёрным, как и перчатки, плотно облегающие ладони.

— Ну что же, голубчик, давайте скорее знакомиться, — начал он, будто вошёл не в чужой дом, а в собственную гостиную. — Вы меня не бойтесь. Это Лютый и Агнесса любят пошутить… попугать народ. Такое у нас развлечение, понимаете ли. Меня зовут Яро Жаждаядский. А вас, молодой старец, как величать? Ах, какие у вас глаза — мудрые, премудрые. Вот я и не удержался — назвал вас молодой старец. Надеюсь, вы не возражаете.

— Валерий Огнев, — ответил я сухо и коротко, давая понять, что не рад его видеть.

Состояние Агнессы становилось хуже. Она бледнела, дрожала, будто в ней не осталось ни сил, ни воздуха. Это злило меня — кулак сам сжимался, и я едва сдерживал себя. Мне всё это надоело до предела, но ударить человека, который слабее меня физически, я не мог. И всё же… слабее ли?

— Какой же вы, Валерий Огнев, негостеприимный, — продолжал он, будто ничего не замечал. — Ни чаю предложить, ни слова доброго. Молодёжь нынче суровая, грозная. По-волчьи на меня глядите. А я ведь с добром прибыл. Даже и не спрашиваю, что вы тут делаете с моей женой. Я человек спокойный: если уж на то пошло — не ревную. Жене доверяю. Она у меня верная, не предаст, не обманет. Да и у вас глаза… вернее, не глаза — два огонька чистой доблести. Чистоты. Смотря на ваше лицо, понимаю: ничего дурного тут не произошло. Я в людях разбираюсь, голубчик Валерий. Жизни видел больше вашей. Хотя… вы старец, простите, что осмелился так с вами толковать. Мне ведь почти пятьдесят. Вот-вот. Да, хорошо сохранился — не удивляйтесь. По сравнению с тигром, домашний кот всегда кажется молодым.

Этот болтун начинал меня изматывать. Он явно пришёл не поговорить о жизни. 

Увижу ли я Луну?

Максим Лунамайский