Субботний отрывок

Традиционный субботний отрывок.

О том, как Малый королевский совет всё собирался начаться, да никак не начинался.

Книга тут

Тронный зал был почти квадратный, шагов в тридцать в длину, располагался в верхнем ярусе Восточной башни и смотрел на Иерусалим огромным окном с балконом. Внутри зала, напротив входа, находился помост с двойным троном для короля и королевы. Сами троны были искусно вырезаны из ценнейшего эбенового дерева, покрыты позолотой и инкрустированы эмалевыми вставками. Сиденья и спинки были обиты златотканым византийским шёлком.

Полы состояли из плит красноватого и зелёно-серого мрамора, между которыми тянулись дорожки мозаичных орнаментов. Своды и стены украшали фрески в греческом стиле с изображениями львов, грифонов и танцовщиц. Поверх росписей размещались огромные шпалеры с гербами Иерусалимского королевства и Анжуйского дома, к которому принадлежал король Амори.

Несмотря на столь ранний час, в зале уже собрались те, кому по статусу было положено присутствовать здесь, за исключением самой королевской четы. Коннетабль, сир Онфруа де Торон — пожилой рыцарь, чья доблесть и преданность короне снискали такое уважение, что ему прощали и глухоту, и скупость, и разные причуды. Сенешаль Миль де Планси, полный белокурый председатель Королевской курии, расположился ближе всех к трону.

Поджав тонкие губы, он свысока поглядывал и на людей, и на обстановку, в которой было гораздо больше византийского, чем франкского.

— Не тронный зал, а позор для королевской крови, — тихо цедил Миль, обращаясь к сиру де Торону. — Неужели нельзя было украсить, как заведено от века? Трофеями, например. Оружие развесить, шкуры... Кабанью голову... Дабы красота, каковая имелась при наших отцах и дедах… — он запнулся и веско закончил: — имелась. А это что? — кивнул неприязненно на одну из танцовщиц, будто нарисованная красотка обчистила его карманы. — Тьфу, разврат!..

Пожилой коннетабль, дремавший стоя, встрепенулся и переспросил:

— Где, мессир? Где разврат?

— Да вот же, вот! — Миль де Планси обвёл рукой живописные фрески. — Кормим каких-то греков, схизматиков, прости Господи, а они нам разврат свой тут малюют!

Сенешаль набожно перекрестился.

— Да, да... — подтвердил коннетабль. — А вот при королеве-то Мелисенде, царствие ей небесное, всё не так было!..

— Истинно говорите, сир де Торон! — отозвался де Планси, вежливо не напоминая старику, что он в своё время воевал против Мелисенды. — Кругом трусость, казнокрадство и содом. А при христианнейшей государыне Мелисенде всё было не так! И полукровок этих, пулланов, на должности не протаскивали!..

— Позвольте вам напомнить, мессир де Планси, — вмешался тут Жильбер, Великий магистр Госпиталя, сириец по происхождению, — что доброй памяти королева Мелисенда была наполовину армянкой, следовательно, одной из тех, кого вы изволите так не любить!

Миль де Планси осёкся, но вернул себе уверенность и произнёс с нарочитой любезностью:

— Простите великодушно, сеньор[1] Жильбер, я не разбираю ваш акцент! Извольте, ради Бога, ещё раз повторить, помедленнее, для таких неотёсанных франков, как я!

Магистр иоаннитов грозно сверкнул очами и положил руку на гарду меча. Сенешаль на всякий случай отошёл на пару шагов подальше.

Старый же коннетабль повернулся к магистру госпитальеров и с готовностью подтвердил:

— Да, да, мессир Жильбер! Истинно, ея матушка Морфия была князя Мелитенского Гавриила-армянина дочь. Уж такая благочестивая была королева! Нашему королю Балдуину Второму, покойному, во всём опора и подмога!..

Великий магистр тамплиеров Одон де Сент-Аман, рослый, с соломенными волосами, маленькими глазками и мясистым носом, взирал на эту светскую беседу с нескрываемым презрением. Мрачный, как ворон-альбинос, он переминался с ноги на ногу, всем своим видом показывая, что очень торопится и не в силах больше ждать.

— Раны Христовы, куда запропастился король? — вполголоса спросил он стоявшего тут же королевского кузена Раймунда, графа Триполи.

Граф Раймунд де Сен-Жиль, смуглый, с прямыми тёмными волосами, унаследовал правильные черты лица от своей матери Гордиерны — первой красавицы Утремера. Он казался моложе своих тридцати с лишним лет благодаря мальчишеской худобе, безупречной осанке и живости движений. Мало кто был способен выдержать пронзительный взгляд его карих глаз.

В ответ на вопрос храмовника Раймунд усмехнулся и произнёс:

— Сир Одон, я не имел счастья лицезреть моего дражайшего кузена девять лет! Так что вам, магистр, известно о его привычках всяко больше моего.

Снисходительный взгляд Раймунда, казалось, говорил:

«Идите к чёрту, я не сторож королю!»

Сир Одон прочёл этот взгляд и сурово сдвинул брови:

«Если он сейчас же не явится, я сам пошлю к чертям и вас, и вашего кузена и просто уйду!»

Раймунд закатил глаза к потолку:

«Идите, куда хотите! Думаете, вы один устали ждать?»

Сир Одон уже и вправду повернулся, звякнув позолоченными шпорами, чтобы выйти из зала, когда появилась королева Мария. Как и всякой даме, ей полагалось прийти позже всех. Однако даже на её непроницаемом лице отобразилось удивление при виде пустующего трона супруга.

[1]Обращение «сеньор» подразумевало, что адресат — благородный дворянин более низкого ранга, если при этом не употреблялся полный титул (например, «сеньор Трансиордании и Керака»).