Автор Ида и её рассказы. Из рубрики "Оно меня торкнуло".

Когда прогресс идет по живому: от Сакё Комацу до «Крика моря» Иды

Меня всегда интересуют люди — в целом, каждый, потому что каждый уникален и интересен. Каждого хочется изучить, понять, что там, под куполом черепа, какие миры живут.

Но на АТ, как мне кажется, неинтересных людей вообще нет (скажем честно, порой они даже слишком интересные, хоть справку давай). Тут фишка в другом — каждый берется, каждый за тем и пришел, чтоб эту свою интересность передать и изложить другим. А это уж, как водится, отдельная песня об успехе или неуспехе.

Потому что души мы все-таки не видим, лишь судим о них по косвенным. А вот что видим -это тексты. Тексты, которые почти всегда претендуют быть литературой. И, что самое главное, порой натыкаешься на тексты, которые ей, безусловно, являются — без скидок на особенности местной самодеятельности.

Так я наткнулся на автора по имени Ида. Первым был ее небольшой рассказ для конкурса про осень.

И я крепко поломал над ним голову, потому что многое показалось чересчур… блестками и красивостями. И в то же время под этой переливистой шкуркой слов был очень зримый, и очень кинематографичный рассказ. Про девушку, которая посещает наш мир хотя бы раз в сезон, любуясь тем, на что мы обычно жалуемся — летом на жару, осенью на потоки воды… 
И я так и не понял, а как написать его иначе, другим языком - и чтоб сохранить эту мелодию смыслов и картинок. И понял - да это же не текст как таковой, это - большое заклинание для того, чтобы показать внутри нас этот внутренний фильм. 

Конечно, захотелось узнать, а что еще пишет автор. Большинство малых вещей несло в себе (в том числе) жанровое определение «мистика». А мистика, как и многие другие пугалки человечьи, меня интересует слабо, поскольку чаще всего они похожи не на попытку понять и рассказать, а на своего рода капитуляцию перед самой обычной, но умеющей быть страшной реальностью. А еще чаще — просто на детские страшилки для недобирающих адреналина личностей.

Ага, только не тут и не у этого автора. Ида — писатель, который решает иные вопросы — из числа тех, что жгут то память, то совесть, и требуют мистических тональностей лишь потому, что только так удается расширить понимание реализма и дотянуться до тех мест, где болит.

Сидит девушка у гранитной плиты и разговаривает. С той, которая нынче лишь на этой плите. С той, чей уход разрушил их мать, лишив ее рассудка. С той, чье отсутствие легло тяжкой ношей на жизнь ее — той, что осталась.

И хотя на фоне и летает да кричит одинокая ворона — мистика не там. Не на плите, и не под плитой. Мистика, как растянутый до треска реализм — в душе, в той ноше, которая неощутима, но порой тяжелее горы.

Это вечный, как сама смерть, вопрос о мере памяти, о мере долга перед ушедшими, и о том, должно ли в жертву этой памяти приносить свою жизнь. И речь даже не о том, что хотели бы и сказали бы они, наши ушедшие — речь о том, что за свою жизнь в ответе лишь мы, и время научиться принимать решения самим.

Рассказ, как и некоторые иные, написан для конкурса, но конкурсы для одних — жесткие рамки и оправдания, а для других — повод сказать о чем-то важном, и тогда выясняется, что никакие жанровые ограничения не мешают говорить правду и исцелять ею раны. Тот, кому есть что сказать, словно берет в руки новое увеличительное стекло — ведь и у лупы есть границы поля зрения, но это ей не мешает.

А потом я прочитал «Крик моря». И это было круто.

Итак, некий залив, где испокон веков живут рыбаки, выходят на промысел — когда удачный, когда не особо. Но «деды шептались» о некоем чудовище, которое обитает в заливе. И вот отец и сын выходят на промысел, закидывают в море снасти, а — веревку что-то не пускает.

И выясняется, что в заливе и правда обитает некое существо, которое несет в себе всю память моря. И сын рыбака, выражаясь научно, вступает с ним в контакт. Потому что это огромное существо не помещено автором в воды морские ради того, чтобы пугать рыбаков и читателя. Это не «щупальца ради щупалец» — это, если угодно, душа моря, его детище и охранитель. И живущие в гармонии с морем ему не враги, а способные с ним контактировать тем более. Оно неизмеримо старше и сильнее человека, только и всего.

А потом приходят в залив проводники прогресса — траулеры с сетями, которые вознамерились вычерпать богатства залива до самого дна. И это уже угроза самому морю, жизни в нем — и жизни тех, кто извечно зависит от его щедрости. И благодаря рыбаку-сыну люди объясняют существу всю опасность этого надвигающегося на них прогресса, всю изнанку цивилизации.

И существо спасает залив, изгоняя безжалостных поборников прогресса.

А дальше сын уходит в море, обретая единение с существом, становясь у него кем-то вроде постоянного переводчика и посредника между ним и людьми. И это, наверное, невесело с точки зрения отца, но... это уход в вечность совсем иным способом: встав между ней и людьми посредником. 

И я тут не могу не вспомнить одну аналогию из мировой литературы.

В японской фантастике есть классический рассказ одного из трех классиков японской фантастики, этакого японского Лема — Сакё Комацу. Рассказ называется «Смерть Бикуни» (1971). Его завязка и развязка закольцованы вокруг пугающе будничного факта: к бессмертной женщине, пережившей века, приходят люди прогресса. Им нужна гора, где она живет. Гору собираются снести атомным зарядом ради прокладки скоростной автострады. А женщина, та самая хаппяку-бикуни из легенд — девочка, случайно отведавшая не того мяса, и получившая непрошеное бессмертие, — прожила сотни и сотни лет, и стала подлинной душой этого мира, этой природы и этой горы. И когда к ней идет простой инженер, пытаясь уговорить ее покинуть свое жилище в пещере, — они тратят вечер и ночь на разговоры о прожитой ею почти вечности. А потом она отказывается уходить. А в назначенный час под горой срабатывает заложенный туда ядерный заряд.

Комацу бьет читателя наотмашь: вечность, память, сакральное оказываются абсолютно беззащитны перед слепым, механическим катком индустриализации.

Тут надо понимать вот что — для Японии, с тем что над нею сделали в 20 веке, ядерный взрыв ради дорожного полотна  звучит как издевательство над самой землей, над природой, над памятью предков. Потому что эта новая цивилизация, восторжествовавшая над традицией и людьми, эта Система — не просто убивает, она даже не замечает, что именно стирает в пыль. 

И вот эта же самая этика, та же боль за живой мир прорастают в рассказе Иды в совершенно другом материале и масштабе.

И в японской жесткой фантастике полувековой давности, и в притче о заливе и вечном существе — моральный вектор абсолютен. Чудовище из глубин или древняя отшельница на горе важны не для того, чтобы попугать читателя. Это — то же самое моральное поле, где ставятся вопросы о прогрессе и корнях, о вечности и сиюминутности, и — о человеке и его мере ответственности перед природой.

Настоящая фантастика начинается там, где кончаются развлекательные макеты и начинается разговор о ценностях. Истинных, вечных - и тех, что навязывает нам момент. И когда автор выбирает эмпатию вместо дешевенького саспенса, а боль сердца вместо казенного оптимизма — это и есть настоящая литература.

Потому что высокая литература не развлекает читателя и не щекочет ему нервы. Она, подобно математике, решает фундаментальные уравнения — только это уравнения этические. И на какой бы земле они не решались, ответы у них сходятся.

Если их решают на основании совести и человечности.