Почему мой Лавкрафт — это "Хребты безумия"

При упоминании Лавкрафта на ум обычно приходит Ктулху, вместе с ним из глубин памяти всплывают запретные манускрипты, щупальца и иннсмутские упыри со своим Дагоном. Целый сонм то ли вымученных в лихорадке, то ли найденных в утробных вулканических звуках мифических имен: Б'гну-Тун, Ньярлатхотеп, Шуб-Ниггурат и Йог-Сотот. Все будто нарочно созданы, чтоб ломать язык.

Но для меня Лавкрафт раскрывается не только там.

Подлинный лед мастера — по крайней мере тот, что всегда казался мне самым сильным, - возникает не от вида существа, а от пепла понимания: человек пришел слишком поздно. Мир существовал до него, мыслил без него, и его архитектор или, быть может, архитекторы могли иметь разные взгляды на нашу судьбу и предназначение. И мир вовсе не нуждается в наших объяснениях.

Эти идеи красной нитью проходят через его «Хребты безумия». Не потому, что это последнее слово или зрелое завещание мастера. У Лавкрафта были и более поздние вещи, и другие не менее программные для жанра тексты. Но "Хребты" для моей оптики - одно из тех редких узловых произведений, где его философия ужаса собирается почти в чистом виде: нечеловеческая древность, палеонтология... и обветренная человеческая гордыня. Тайна пространства, в котором человек внезапно перестает быть мерой.

В "Хребтах" страшен не сеттинг подземной Антарктиды. И не сама белая пустыня, хотя ее мертвящая лаконичность и ощущаемая костями жуть работает безжалостно. Притягивает неумолимая логика процесса: людей ведут карты и воля, приборы и дисциплина плана, привычка к любопытству. Они - не сектанты, не суеверные паломники. Они делают ровно то, что с эпохи Возрождения человек привык считать своим правом и оправданием: исследуют.

Но оказывается, что знание не спасает от Бездны. В лучшем случае оно лишь очерчивает ее границы.

В этом, на мой взгляд, и заключена одна из самых сильных лавкрафтовских интонаций: не тайная магия и не “ужасное существо” как таковое, а столкновение человеческого разума с хтонической древностью, пред которой сам человек делается поздней, хрупкой, случайной... надстройкой. Чьим-то недоразумением. 

Наука не отменяет ужаса; напротив, именно она снимает с него туман суеверия и показывает, насколько глубоко он уходит в вещество мира.