Артовоз перевернулся

А вы что думали, я не бахну 30 картинок к одной главе? Обижаете))

С высоты город казался вырезанным из тайги прямоугольником — неуместным, инородным, ещё не прижившимся среди леса, что плотно обступал его со всех сторон. 

Советский стройбат и лагерная дисциплина уживались здесь удивительным образом: маленький мир внутри гигантского атомного комплекса, которого официально не существовало на картах.

Стройка дышала тяжело, как старик с кашлем. Гул экскаватора рвался где-то вдалеке, но толку с него было мало: промёрзший грунт не сдавался. Рабочие внизу копались медленно, в полсилы, будто каждый удар лома вырывал из них остатки тепла.

Площадка, носившая служебное название «Озеро», не была похожа на озеро в привычном смысле. Тёмная свинцовая поверхность, скованная неровным льдом, с пятнами и разводами. Место, где ещё не так давно простиралось настоящее, живое озеро, с берегами и отражённым небом, теперь вообще не воспринималось таковым. Скорее — странная зона, где природа, случайно оказавшись внутри стройки, так и осталась там, как часть процесса. 

Молодой прораб шёл по краю котлована, отбивая подошвами ледяную корку. Телогрейка на нём была старая, потертая, воротник сбит инеем, нос красный от мороза.

— Ну что, мужики, опять земля не берётся? — крикнул он, глядя на неподатливые комья.

— А ты сам попробуй, инженер, — буркнул Семёныч. — Мёртвая она, промёрзла до камня.

Металл звякнул, но лёд поддался. Земля треснула, будто корка хлеба.

Молодой заключённый, с синими татуировками на пальцах, усмехнулся:

— Прорабу бы нашему в кино сниматься, а не землю копать!

Послышался хруст шагов — по скользкой площадке быстро шагал человек в строгом пальто, шапке и перчатках, держа в руках слегка подмёрзшую папку. Он почти бежал, снег сыпал у него из-под сапог, а ветер свистел вокруг.

— Держите строй, ребята! И помните: если что упадёт — пусть падает красиво!

За окном мело, слышался глухой звон железа — рабочие возились с арматурой у котлована. Юра вспомнил, как утром начальник участка говорил: «Нам не люди нужны, а кубометры».

Год назад секретность здесь была тотальной. Даже ведущие инженеры, люди грамотные и привыкшие к сложностям, часто не знали толком, что именно они делают и для какой цели. 

Дома об этом тоже говорили, когда отец приезжал с закрытых совещаний. Не в деталях, но общая картина складывалась. Работы «государственного значения», эвакуации целых деревень… Отец редко чего-то боялся — он привык к сложным решениям и тяжёлым разговорам. Но в этот раз он боялся — за тех, кому ещё предстояло жить и работать в этих местах.

«Здравствуй, Игорь!

Письмо получил, спасибо! У нас всё идёт, как надо, мороз бодрит, работа спорится. Коллектив отличный, шутим, не скучаем...»

Клавдия Степановна понимающе поджала губы, кивнула и, не говоря ни слова, потянулась к другому пузырьку — поменьше, без этикетки, с остатками янтарной жидкости.

— На, вот этот ещё возьми, — произнесла она. — Этот крепче.

— Это что такое?! — рявкнул Владимир Николаевич.

Он держал в руке лист бумаги, которым только что с силой хлопнул о стол. Ворот рубашки его был расстегнут, глаза красные, то ли от недосыпа, то ли от злости.

Мультяшные из старой гвардии: