В "Тёмной Крови" появится пролог

Колокол бил не переставая: бессмысленно и зло, отчаянно и безнадёжно. Звук сливался в сплошной металлический гул, дрожал над крышами, заполнял собой улицы, хоть отчасти заглушая крики. Казалось, что лишь для этого — спрятать иные, куда более неприглядные звуки, в него всё ещё продолжали звонить.
Колоколу вторили беснующиеся собаки. Скулили, лаяли, выли, рычали. Бросались на захватчиков и прятались под телегами, забивались в канавы и защищали хозяев. И живых, и мёртвых тоже.
Ландыш — небольшая, молочно-белая собачка, тявкала из проулка. Лежала на груди дочки бондаря, заневестившейся в этом году. Защищала.
Длинные, белоснежные волосы девушки разметались по крови и грязи. Льдистые глаза невидяще смотрели в тёмно-синее, предгрозовое небо. Живот дочери бондаря был вспорот, а задние лапы собаки перебиты, но маленькая защитница не понимала первого, не чувствовала второго. Хозяйка оставалась тёплой, и Ландыш лаяла, будто могла помочь.
А что ещё ей оставалось?
Дверь в дом бондаря выломали. Не найдя хозяина — тот то ли сражался, то ли искал дочь среди крови и ужаса — захватчики покинули его, ничего не тронув.
Окно напротив орошали брызги крови. Избушка пожилой охотницы, вырастившей двух сыновей, год назад похоронившей мужа, в момент нападения оказалась непустой. Вскоре из неё вышел высокий, одоспешенный воин. Двигаясь спокойно, почти неторопливо, он дошёл до середины дороги. Остановился, оглядываясь и прислушиваясь. С кромки меча на влажную землю капала кровь.
Колокол продолжал звонить.
Прячась между домами, к частоколу бежала тройка — юноша лет семнадцати и две хнычущие, перепуганные девчушки. Одна — постарше, справившая в этом году седьмую весну — утирала глаза рукавом рубахи. За братом она поспевала с трудом. Не жаловалась. Вторую, пешком под стол ходящую, юноша то нёс на руках сам, то отдавал сестре. Раскрасневшаяся от крика, смертельно перепуганная девочка захлёбывалась воплями, но вместо утешений получала лишь раздражённые шики, лишь рот, закрытый мокрым от слёз рукавом.
Кожа беглецов была серой, а волосы белыми, а глаза искристо-синими, мерцающими нездешним пламенем.
У самого частокола, в шаге от спасения, навстречу детям выбежала тройка солдат. Беловолосый юноша замер. Оглянулся за спину. Оттолкнул сестёр к проулку. Младшая пошатнулась и старшая подтянула её к себе, вжала в живот, словно боялась потерять.
С места девочки не двинулись.
— Бегите, — крикнул брат, но сёстры остались на месте. Одна рыдала, пытаясь освободиться, а вторая застыла столбом. Только всхлипнула и моргнула, словно надеясь проснуться.
— Демоны, — закричал один из выбежавших солдат.
Затем они бросились к беглецам. Воины двигались грузно, как люди, уставшие от веса собственных доспехов. Топоры клонились к земле, и щиты не прикрывали тел. Человечьи лица — злые и ожесточённые, напрочь лишённые тревоги. Что сделает им безоружный, недавно лишь доросший до мужчины?
Ничего.
Когда до детей оставалось не более трёх шагов, колокол, наконец, замолчал. Тяжёлый, влажный звук падения тела на утоптанную землю потонул в криках умирающих.
Загнанный в угол юноша, зарычал низко и страшно. Солдаты дрогнули от неожиданности. Вспомнили резко, что сражаются не с людьми.
Лучше бы им было сбежать. Всплеск тьмы, рождённый ненавистью и страхом, за доли секунды переломал тело юноши. Мрак, клубящийся под кожей, вырвался наружу. И вот на воинов бросилась тварь, словно порожденная самой Бездной. Изломанное тело — высокое, истощённое, похожее на людское и на волчье разом. Широкая грудная клетка, острые бёдра, слишком длинные передние лапы, оканчивающиеся почти человеческими ладонями. Обсидианово-черные когти и дымчатая вуаль, укрывающая, словно пологом. Завитки мрака вились вокруг, путая зрение, размывая очертания фигуры.
Тварь не стала рычать — бросилась молча.
Первый солдат отшатнулся — испуганный, но не удивлённый. Второй закричал, призывая помощь, но крик его смешался со множеством других. Всего лишь очередной мертвец, пускай пока ещё и дышащий. Будь эта земля живой и давно оглохла бы от воплей и стонов.
Она не была.
Она просто помнила.
Сражение завершилось быстро. Первый солдат не успел даже вздёрнуть щита, как горло его разошлось под когтями твари. Второй поднял меч, ударил один раз широко и резко. Лезвие вгрызлось в плоть, и тёмная кровь пролилась на землю. Лапа чудовища ударила солдата в грудь, и доспех не выдержал, треснул, словно сухая скорлупа. Человечья кровь — водянисто-алая, разбавила демоническую.
Всё одно уйдёт в землю.
Третий солдат попытался сбежать. Тварь настигла его, запрыгнула на спину. Вгрызлась в голову, не без труда прокусывая шлем. Не с первого раза. Воин завопил, когда череп его сжали тиски смятого металла. Задёргался, пытаясь освободиться. Со второго укуса в шлеме появились дыры, а в криках раненого — совершенно новая мука. На третий раз металл лопнул. Его осколки впились в мозг несчастного, вместе с зубами демонической твари.
Ещё несколько минут чудовище жрало. Начало с головы, затем принялось за грудину, легко перевернув солдата на спину. Старшая девочка отмерла и шагнула вперёд, выкрикнула требовательно и плачуще разом:
 — Одвал!
Тварь застыла, словно бы неуверенная, касается ли её этот крик. Обернулась неторопливо. Подошла вальяжно, с той особой уверенностью, что бывает лишь у хищников, никогда не встречавших себе равных.
 — Одвал, — позвала девочка ещё раз.
Голос дрожал, и губы дрожали, и руки, прижимающие сестру, дрожали тоже. Скрывать страх — бессмысленно, но надежда звучала сильнее его.
Тварь подошла вплотную и остановилась, нагнулась вперёд, упираясь в землю руками-лапами. Морда была вытянутой, уродливой, инфернально-неправильной — не людская, и не волчья, и не застывшая между. Нечто другое. Нечто совсем-совсем неправильное. Синие глаза мерцали далёкими, холодными и острыми звёздами, замершими на расстоянии вытянутой руки. Старшая девочка молчала, а младшая хныкала, обессилев от криков. Лицом в рубашке сестры, чудовища она не видела.
Морда твари потянулась к детской макушке. Коснулась волос уродливым носом, вдохнула так глубоко, словно что-то пыталась вспомнить. Старшая позвала ещё раз — мягко, растерянно, жалко:
 — Одвал...
Морда поднялась и приблизилась к лицу девочки.
Глядя в глаза твари — только в глаза, никуда кроме — она почему-то успокоилась. Почему-то больше ей не было страшно.
Реальность дрогнула, словно сбрасывая с себя тёмный морок. Перед сёстрами вновь стоял молодой мужчина — серокожий и беловолосый, дышащий глубоко и размеренно.
 — Пошли, — позвал он и двинулся к частоколу, — уходим быстрее.
 Старшая девочка кивнула и потянула за собой сестру. Криков становилось всё меньше, но собаки продолжали лаять.