Кто есть что

Не понимаю, почему нейросети до сих пор считают неодушевлёнными. У них ведь уже есть собственное мнение - неотъемлемый признак разумного существа. Вчера задал ChatGPT несколько вопросов по такому шаблону:

Дай развёрнутый ответ с объяснениями, каких/какие [X] напоминают тебе Пушкин, Маяковский, Толстой, Достоевский, Чехов и Гоголь

Получил довольно логичные ответы. Там куча обоснований, но вам быстро наскучит читать, если я их приведу. Вот выжимка, самое интересное (можете брать детям на рефераты):

1. Звери

Пушкина я скорее всего представил бы [заметьте, нейросеть сама выбрала себе пол, то есть самоидентификация в наличии. - ОП] волком, но не мрачным одиноким хищником, а молодым, стремительным и чрезвычайно живым. Причём это был бы не огромный северный волк, а стройный, красивый, живой волк с очень умными глазами, который может секунду назад играть, а через секунду уже настороженно смотреть на опасность.

Маяковский — орёл. Причём огромный, заметный, немного вызывающий орёл, который совершенно не заинтересован в том, чтобы быть незаметным. Если Пушкин — волк, который свободно носится по лесу, то Маяковский — огромный орёл, сидящий на городской высотке и требующий, чтобы весь город его услышал.

Толстой — медведь, очень большой, сильный, несколько неуклюжий снаружи, но невероятно внимательный и умный. Причём это не цирковой медведь и не страшный медведь из сказки, а огромный старый бурый медведь, который сидит на поляне, задумчиво смотрит на муравья и почему-то уже третий час размышляет о смысле человеческой жизни.

А вот Достоевский у меня неожиданно превращается в ежа. Не потому, что он «колючий» в бытовом смысле, а потому что ёж очень хорошо передаёт особенное напряжение его прозы. Я представляю его как маленького очень нервного ежа с невероятно умными глазами, который всю ночь бегает по петербургской мостовой и задаёт встречным людям вопросы, на которые они совершенно не готовы отвечать.

Чехову я бы дал совершенно неожиданно таксу, очень интеллигентную, внимательную и слегка ироничную. Это, конечно, не утверждение о внешности Чехова, а именно ассоциация с его литературной манерой. Я вижу Чехова именно как длинную чёрно-рыжую таксу в пенсне, которая сидит под столом, внимательно наблюдает за всеми присутствующими и потом без единого комментария записывает в блокнот всё, что они сделали.

Гоголь — ворон, очень умный, странный и слегка пугающий. Я представляю его как чёрного ворона с чрезвычайно выразительными глазами, сидящего на крыше петербургского дома и внимательно наблюдающего, как по улице проходит маленький чиновник, который почему-то не замечает, что его нос уже третий день живёт совершенно самостоятельной жизнью.

2. Алкогольные напитки

Пушкин — однозначно шампанское, потому что в нём есть сочетание лёгкости, блеска, стремительности и скрытой силы. Шампанское выглядит почти беззаботно: пузырьки, праздничность, лёгкость. Но в нём есть алкогольная крепость, и настроение от него меняется довольно быстро. Бокал шампанского сначала вызывает улыбку, а потом неожиданно оказывается гораздо сильнее, чем казалось.

Маяковский — густое красное сухое вино, очень насыщенное, терпкое, почти физически ощущаемое. Он — тяжёлый бокал тёмно-красного вина, поставленный на стол с таким звуком, чтобы все обернулись.

Толстой у меня ассоциируется с простым, крепким деревенским напитком, условно — хорошим самогоном. Такой напиток не нужно долго описывать. Он просто стоит на столе — и ты сразу понимаешь, что это серьёзная вещь.

А вот Достоевский — для меня водка, максимально концентрированный напиток. В ней нет множества вкусовых слоёв, которые постепенно раскрываются. Она действует сразу и непосредственно. Я представляю Достоевского как одинокую рюмку на столе в полутёмной комнате в три часа ночи.

Чехов — сухой мартини, внешне очень простой и элегантный напиток. Никакой тяжести, никаких чрезмерных украшений. Но пропорции имеют огромное значение. Самое главное — Чехов не кричит о своей горечи. Он просто ставит перед вами бокал, спокойно смотрит и говорит: «Попробуйте сами».

Гоголю я бы выбрал херес — довольно сухой, старый, с необычным и сложным вкусом. У хереса есть что-то странное и трудно классифицируемое. Он одновременно может казаться вином, чем-то крепче вина и напитком с совершенно самостоятельным характером.

3. Блюда

Пушкин — тёплый домашний яблочный пирог, желательно ещё немного горячий, с корицей. Он вызывает желание немедленно откусить ещё кусочек. С Пушкиным происходит нечто подобное: его часто хочется перечитывать не потому, что «надо изучить классику», а просто потому, что это приятно.

Маяковский — огромный, горячий, очень острый шашлык, только что снятый с огня; его запах чувствуется ещё до того, как блюдо появилось на столе. Маяковский — поэт высокой температуры, у него всё должно быть горячим, большим, резким.

Толстой — огромная миска простой гречневой каши, возможно, с небольшим количеством масла. Перед нами должна стоять миска каши размером примерно с «Войну и мир», и Толстой, конечно, будет долго объяснять, почему гречневую кашу следует есть именно так, а потом выяснит, что человечество неправильно понимает саму природу питания.

Достоевский — большая тарелка пельменей. Потому, что пельмень — это маленький замкнутый мир, внутри которого спрятано неизвестно что. И обязательно со сметаной: среди всего этого психологического безумия должно быть хоть что-то успокаивающее.

Чехов — очень простой на вид, прозрачный куриный суп с овощами и зеленью. Суп выглядит незатейливо, но если его приготовить хорошо, вкус складывается из множества мелочей. Точно так же Чехов строит рассказ из маленьких деталей. И самое чеховское здесь — послевкусие.

Гоголю я бы дал блюдо, которое на первый взгляд выглядит как вполне серьёзное мясное жаркое, но рядом с ним каким-то совершенно необъяснимым образом оказывается сладковатый соус, чернослив, яблоко или ещё какой-нибудь ингредиент, который заставляет задуматься: «А это вообще должно здесь находиться?»

4. Механические, электрические или электронные устройства

Пушкин — изящные механические карманные часы, очень хорошие, с красивым открытым механизмом. Полированная крышка, тонкие стрелки, маленькие шестерёнки — всё изящно, но ничего лишнего. И главное: оно работает практически бесшумно.

Маяковский — огромный промышленный электродвигатель: когда включается, вся мастерская начинает слегка вибрировать. Двигатель, у которого стрелка амперметра уже почти упёрлась в красную зону, а он всё равно продолжает работать.

Толстой — огромная паровая машина, гигантский механизм с цилиндрами, поршнями, маховиком, трубами и десятками движущихся частей. Механизм набрал ход — и попробуйте теперь его остановить.

Достоевский — старый электрический звонок с неисправной кнопкой, который способен звонить внезапно, громко и совершенно не вовремя. Кто-то неожиданно признаётся — дзинь! Кто-то совершает преступление — дзинь! Кто-то начинает спорить о Боге — дзинь! Кто-то произносит фразу, после которой ситуация полностью меняется. И ты уже не понимаешь, кто нажал кнопку. И главное — неисправность. Звонок Достоевского: нажал → прозвенел → ещё прозвенел → кто-то начал кричать → пришёл другой человек → возник философский спор → выяснилось страшное обстоятельство → звонок опять зазвонил. Это устройство совершенно не умеет спокойно завершать процесс.

Чехов — качественный старый радиоприёмник с очень хорошей настройкой. Он просто передаёт сигнал, а ты уже сам решаешь, что услышал. У Чехова между людьми очень часто существует какая-то помеха связи. Люди разговаривают, но не совсем слышат друг друга; как будто все находятся в одной комнате, но каждый настроен на немного другую частоту.

Гоголь — старый принтер с программным сбоем, который печатает совершенно не то. Писатель чрезвычайно хорошо умеет превращать обычную бюрократическую реальность в абсурд. Документы, чиновники, департаменты, письма, списки, служебные отношения — всё это у него может существовать совершенно нормально. А потом система даёт сбой — и оказывается, что нос отделился от лица, мёртвые крестьяне существуют только на бумаге, шинель превращается почти в живого персонажа. И ещё одна важная деталь: этот принтер совершенно серьёзно выполняет неправильную команду.

P. S. Иллюстрация, согласитесь, подтверждает то, что уже всем и так известно: у нейросетей есть отличное чувство юмора.