А что внутри? Отрывок из "Право на изъян"

Мир не рухнул в одночасье. Он сгнил. Сначала появились они — Ишметы. Волна живых мертвецов, которую позже в сводках С.У.К.И. назовут «Великим Некрозом», накрыла планету с пугающей, математически выверенной скоростью. Люди таяли, как цифры в убывающей прогрессии.

Родители бежали. Мама — тяжелая, на девятом месяце, с огромным, туго натянутым животом, в котором росла я. Папа тащил рюкзак, поддерживая ее под локоть. Они не задерживались ни в одном доме дольше, чем на одну ночь. Сон вполглаза, еда на бегу, постоянный запах гари и разложения. Мама писала в своем дневнике, что я толкалась каждый раз, когда мы слышали их вой. Будто я уже тогда понимала, от чего мы бежим.

Но самым страшным были не мертвецы. Самым страшным оказались живые. Когда запасы еды закончились, а надежда иссякла, люди начали жрать друг друга быстрее, чем вирус — их самих. Мародеры, банды, «чистильщики» — они стреляли в спину за банку тушенки и насиловали в подвалах ради забавы. Живой человек с ружьем был опаснее сотен Пустых.

Им посчастливилось. Или наоборот. Они нашли окружную больницу на окраине мертвого города. Мародеры еще не добрались до складов, и внутри все еще пахло стерильностью и хлоркой. Они пробрались туда через черный ход, надеясь найти антибиотики и бинты для мамы — у нее начались схватки, слишком рано, на восьмом с половиной месяце. Но они не учли, что звук их шагов привлечет не только людей.

Они вышли из тени реанимационного отделения. Десяток Пустых. Папа схватил маму за руку, и они побежали. В коридоре второго этажа один из них выскочил из палаты. Мама, несмотря на вес и боль, толкнула папу вперед, а сама замахнулась тяжелым кислородным баллоном. Мертвец упал, но его челюсти уже сомкнулись на ее предплечье, разорвав кожу до кости.

Папа застрелил его в упор. Но было поздно.

В дневнике отец описывал это сухо, медицинским языком, но я чувствовала, как дрожала его рука, когда он выводил буквы. Превращение у мамы прошло не за часы. За минуты. Вирус, мутировавший в ее ослабленный, истощенный беременностью организм, сжег ее нервную систему за четыре минуты. Я читала эти строки и видела, как ее вены почернели, проступив сквозь кожу, как из глаз пошла густая черная кровь. Она перестала кричать и начала шипеть.

Они заперлись в операционной. Папа, великолепный хирург, чьи руки спасли тысячи жизней до конца света, понял, что она уходит. Что через минуту она бросится на него. Но он также знал, что я, застрявшая в ее теле, умру вместе с ней, если ее сердце остановится.

Он привязал ее к операционному столу ремнями безопасности из разбитой машины, которые они везли с собой. Она билась, рвала связки, ее челюсть щелкала, пытаясь перегрызть собственную кожу. Папа плакал. Его слезы падали на ее чернеющую грудь. Но руки его не дрожали. Скальпель скользнул идеально ровно. Кесарево сечение в полумраке, под светом единственной галогенной лампы, под аккомпанемент ударов ее тела о ремни и ее собственного, уже нечеловеческого воя.

Он достал меня. Живую. Теплую. Розовую, как обычного, здорового младенца. Он завернул меня в стерильную простыню и прижал к себе, отворачиваясь от стола, где его жена окончательно переставала быть человеком.

Но она не умерла тихо. Мать рванула ремни, с хрустом ломая собственные запястья, и бросилась на него. Ему пришлось стрелять в нее из револьвера, не отпуская меня, чтобы пульсирующая отдача не повредила мне позвоночник. Кровь матери брызнула на мою щеку. Горячая, черная, пахнущая медью и гнилью. Это был мой первый прямой контакт с вирусом. Не через плаценту, а сквозь кожу. Он запер ее тело в морге больницы, а сам бежал в ночь, прижимая к груди сверток. И эта черная кровь, въевшаяся в мои поры, стала тем самым катализатором.

Он назвал меня Октябриной. Потому что я родилась в октябре, в месяце, когда мир окончательно сошел с ума.

Первые годы я была обычным ребенком. Но вирус, попавший в мою кровь через плаценту и сквозь кожу в те последние, страшные минуты, не исчез. Он спал. А потом, когда мне исполнилось пять, он проснулся. Начались припадки.