«Письма к Фридриху Ницше»: монолог о памяти, страхе и человеке

  Лекция о смысловом содержании рассказа сетевого автора Владимира Дорошева (псевдоним Владимир Швец) "Письма к Фридриху Ницше ( https://author.today/work/611289 ). 

  Лектор: уважаемые и выдающийся П. С. Очкариков, доцент кафедры литературного естествознания Академии Фундаментальных Наук (да, то самой, которой можно прочесть здесь - https://author.today/reader/644905/6184329 ).

  - ...Господа! Коллеги! Товарищи, случайно оказавшиеся в Академии Фундаментальных Наук! Рад вас приветствовать. Особенно тех, кто пришел сюда по ошибке. Ошибки, как известно, иногда оказываются полезнее заранее рассчитанных экспериментов. Многие открытия начинались с того, что человек искал одно, находил другое, а потом довольно долго убеждал окружающих, что именно это он и собирался найти. Сегодня я хочу поговорить о рассказе «Письма к Фридриху Ницше» некого сетевого автора Владимира Дорошева, который публикуется на литплощадке АвторТудей под псевдонимом Владимир Швец. И прежде чем начать, сделаю одно предупреждение. Не пытайтесь понять этот рассказ сразу. Современный человек слишком привык к тому, что у любого текста обязательно должны быть тема, идея, проблематика, авторская позиция и вывод. Если чего-нибудь из этого набора не находится, возникает тревога. Студент спрашивает: А что хотел сказать автор? Преподаватель отвечает: А вы сами как думаете? После этого тревожно становится уже обоим. Возможно, с этого и начинается философия.

  Итак. Перед нами старик Генри Трумен. Он пишет письма Фридриху Ницше. Ницше давно умер, и для обычной переписки это обстоятельство довольно существенно. В литературе, однако, смерть адресата особых препятствий не создает. Мы постоянно разговариваем с умершими. Пушкин нам отвечает. Шекспир отвечает. Толстой иногда отвечает. Ницше особенно охотно отвечает тогда, когда мы приписываем ему то, чего он, возможно, вовсе не имел в виду. В этом смысле мертвый философ даже удобнее живого. Живой может возразить, уточнить, сказать: «Нет, вы меня неправильно поняли». С Ницше такой проблемы нет. Он уже не может прийти на семинар и испортить нам красивую интерпретацию.

  Генри пишет о жизни и смерти, о войне, страхе, людях и памяти. В определенном возрасте человек вообще начинает чаще думать о человечестве. До этого его обычно интересуют отдельные люди: соседи, родственники, начальство. А потом возникает интерес к человечеству в целом. Причем человечество довольно удобный объект для наблюдения. Оно постоянно повторяет одни и те же ошибки, меняя только названия. То, что вчера называли исторической необходимостью, сегодня может называться политической ситуацией, а завтра оптимизацией. Формулировки меняются. Последствия иногда остаются прежними. Особенно это заметно там, где речь идет о смерти. Мы придумали множество слов, позволяющих говорить о смерти так, чтобы не произносить самого слова «смерть». «Потери». Очень удобное слово. В отчете можно написать: «Потери составили сто тысяч человек». И все вроде бы ясно. Но затем приходит мать и спрашивает: А мой сын? И тут выясняется, что статистика не очень хорошо отвечает на такие вопросы. Статистика считает людей. Память помнит конкретного человека. И рассказ постоянно возвращает нас от больших слов к одному человеку. Не к герою, не к символу, не к единице статистики, а к человеку, у которого было имя, привычки, страхи, близкие. К человеку, который жил, а потом перестал жить. Наверное, поэтому этот рассказ полезно было бы преподавать не только на кафедре литературы. Я бы предложил создать кафедру забывания. Правда, пока такой кафедры нет. Хотя в Академии уже обсуждалось открытие кафедры исторического забывания, кафедры прикладного отрицания и кафедры политической памяти. Последняя занималась бы очень важным вопросом: что именно следует помнить, а о чем лучше не вспоминать.

  Но вернемся к Ницше. Почему именно он? Ницше очень удобный собеседник. Его знают почти все, а понимают, как водится, несколько меньше людей. Достаточно начать фразу словами: «Как писал Ницше» и аудитория сразу становится внимательнее. После этого можно сказать почти что угодно. Уверенный тон вообще помогает человеку выглядеть убежденным в собственной правоте. Наука, правда, требует доказательств. В общественной жизни часто достаточно уверенности. Но человеку, кроме уверенности, нужен еще смысл. А со смыслом все сложнее. Его приходится находить или придумывать. И одним из самых доступных материалов для производства смысла всегда был страх. Почему человек боится? Потому что он живой. Это, пожалуй, один из немногих ответов, с которым трудно спорить. Человек боится смерти, неизвестности, других людей, войны, потери близких. Поэтому обществом довольно легко управлять, если постоянно напоминать ему об угрозе. Достаточно сказать: Они идут за вами. И уже не так важно, кто именно эти «они». Более того, неопределенный враг иногда удобнее определенного. Определенного можно увидеть и услышать. Иногда при разговоре выясняется, что перед тобой такой же человек. С абстрактной угрозой разговаривать сложнее. Поэтому человек превращается в образ, сосед в угрозу, мальчик в цель, погибшие в потери. Язык позволяет сделать такую замену почти незаметно. В этом его сила и его опасность. Одними и теми же словами можно защищать мир и начинать войну, говорить о свободе и ограничивать свободу, спасать человека и одновременно решать, какие именно люди заслуживают спасения. Поэтому студентам я обычно советую: если политическая фраза звучит слишком красиво, стоит хотя бы попробовать выяснить, что находится за ней. После этого часть студентов перестает приходить на мои лекции. Возможно, это тоже образовательный результат.

  Теперь о герое. Мне кажется, рассказ вообще плохо относится к героизации. Героя часто приходится лишать всего того, что делает человека человеком. Обычный человек сомневается, боится, ошибается, меняет мнение. От героя требуется другое: быть сильным, последовательным и уверенным. Если он ошибся, значит, так было необходимо. Если испугался об этом лучше не рассказывать. Если передумал значит, обстоятельства изменились. В результате от человека остается образ. А образ удобен. Он не спорит, не сомневается и ничего не требует. Я бы даже сказал, что героизация напоминает таксидермию: берут живого человека, убирают все, что мешает красивой позе, и оставляют внешнюю форму.

  Но Генри Трумену нужен не такой герой. Ему интересен человек со страхом, слабостью, нелепостью и растерянностью. И поэтому его письма Ницше становятся разговором не столько двух людей, сколько двух эпох. Одна эпоха обещала создать нового человека. А потом прошло время, и возникает вполне естественный вопрос: Ну и как? Ответить на него трудно. Человечество постоянно пытается создать нового человека, но результат почему-то напоминает старого. Меняется одежда, техника, политическая риторика, появляются новые средства связи, но страх, одиночество, жадность и смерть никуда не исчезают. Смерть вообще плохо реагирует на инновации. И здесь появляется вопрос, который я не очень люблю: что делать? Потому что сразу после этого вопроса обычно появляется человек, который знает ответ. Он знает, как устроить идеальное общество, кого назначить виноватым и каким образом спасти человечество. К таким людям я отношусь осторожно. История уже не раз показывала, что большие проекты спасения человечества могут иметь очень тяжелые последствия для отдельных людей. Причем потом эти последствия часто объясняют необходимостью. Генри не предлагает готового решения. И это, возможно, одна из самых важных особенностей рассказа. Он пишет не потому, что знает ответ. Скорее, он пишет потому, что не знает его и пытается разобраться. Это состояние сегодня часто недооценивают. Мы привыкли считать сомнение слабостью. Между тем способность сказать «я не знаю» иногда требует больше мужества, чем готовность произнести очередной окончательный вывод. Особенно трудно сомневаться, когда вокруг все уверены. И еще труднее, когда происходящее постепенно становится привычным. Сначала человек говорит: «Какой ужас». Потом: «Опять». Через некоторое время: «Ну, а что делать?» А еще позже: «Такова жизнь». Вот последнее выражение меня особенно настораживает. «Такова жизнь» очень легко превращается в оправдание всего, к чему человек успел привыкнуть. Но привычное и неизбежное не одно и то же. И литература, среди прочего, нужна для того, чтобы не дать нам окончательно забыть об этой разнице.

  «Письма к Фридриху Ницше» не дают простого ответа и не пытаются заменить читателю собственное мнение. Рассказ скорее ставит человека перед неприятными вопросами. Что происходит с памятью? Почему чужая смерть со временем превращается в статистику? Почему мы так легко принимаем объяснения, которые избавляют нас от необходимости смотреть на конкретного человека? Почему нам все время требуется большая цель, чтобы оправдать маленькую человеческую смерть? Генри смотрит на прошлое, на Ницше, на самого себя и постепенно начинает писать уже не столько философу, сколько собеседнику, которого невозможно услышать. И в какой-то момент возникает ощущение, что он разговаривает с самим собой. В этом нет ничего особенно странного. Люди вообще иногда разговаривают с собой. Если делать это вслух, могут возникнуть вопросы. Если написать письмо умершему философу, это уже называется литературой. Иногда разница между этими двумя занятиями действительно не так велика. Мне кажется, что рассказ интересен как попытка человека сохранить способность думать тогда, когда готовых ответов нет. Сомнение вещь неудобная. Оно мешает быстро принять сторону, быстро назначить виноватого и быстро объяснить происходящее. Но без сомнения мышление довольно быстро превращается в повторение чужих формул. И вот тут я бы предложил нашей Академии открыть еще одну программу. «Сомневайся ответственно». Финансирование пока не утверждено. Комиссия решила сначала выяснить, действительно ли сомнение необходимо. Что ж, будем ждать результатов.

  А теперь попробуем представить, что остается в конце рассказа. Старик. Письма. Ницше. Прошлое... Эй, вы, там! Нет, не вы, а тот господин с большими очками. Лысый такой. Да, вы! Именно вы. Перестань же ерзать, это отвлекает меня и сбивает с научной мысли!.. Так вот, на чем я остановился. Да! Так вот, старик, письма. Прошлое. И тишина. Тишина здесь важнее многих красивых слов. Остается простой и тяжелый факт: люди умирают. А после этого другие люди часто начинают объяснять, зачем это было необходимо. Здесь хочется задать совершенно неудобный вопрос: а что, если не объяснять? Просто - умер, без великой цели, исторической необходимости и попытки превратить человека в символ. Может быть, именно тогда мы наконец начинаем видеть не героя и не статистическую единицу, а человека. Мне кажется, именно к этому и возвращает нас Генри, не к окончательному ответу Ницше и не к новой философской системе...

  Господа, я бы предложил считать «Письма к Фридриху Ницше» не письмами к Ницше и даже не письмами о Ницше. Это - монолог. Монолог в письмах. Монолог человека, который пытается понять самого себя и свое время, не прикрываясь слишком удобными словами. Человечество придумало огромное количество инструкций. Как строить города, как вести войны, как управлять государствами, как запускать спутники. Всё  мы это знаем. Всё это у нас есть. А вот инструкции по эксплуатации самого человека почему-то до сих пор нет. Возможно, она когда-нибудь существовала. Но, судя по всему, мы потеряли ее вместе с упаковкой. Спасибо. Лекцию закончил. Вопросы не принимаются. Особенно философские. На философские вопросы у меня обычно два ответа. Первый: «Не знаю». Второй: «Ницше умер». Пользуйтесь тем, который вам больше подходит. Да! И господину тому лысому... Да, который в очках. Слышите меня? Больше чтобы я вас не видел во время своих лекций.