Рубинштейна 24

Вышли к улице Рубинштейна, еще до поворота ясно: место злачное. Молодежи, особенно девушек, разодетых в дорогие вечерние и коктейльные платья, стало в разы. Ох, как пестрит и шумит эта улица жарким июньским вечером. Музыка отовсюду. Зазывалы заведений предлагают ресторан, шампанское, стриптиз, экстази и кучи других развлечений. Народ толпами снует мимо десятков баров и клубов, откуда доносится громкая трескотня — то ли крики толпы, то ли диджейские миксы. Вокруг припаркованы дорогие машины, по-настоящему дорогие, вот только что, протискиваясь сквозь толпу, мимо прополз черный Ламборгини. Здесь таким народ не удивишь.

Изрядно подвыпивший красавец-мужчина верхом на лошади, хоть и ведомый под уздцы, влетает прямо в фойе-танцпол ночного клуба, где его приветствует диким криком потная, танцующая в эйфорическом угаре толпа.

— И я так хочу, — мечтательно тянет Дима, наблюдая круп животного, торчащий из ночного клуба.

Напротив несколько спортивных охранников отбраковывают посетителей то ли элитного стрип-клуба, то ли борделя. И хотя ребята работают споро и больше половины фейс-контроль не проходит, желающих не убывает.

Где-то за витриной сидят совсем неуместные в это время детишки. На их маленьком столике расположилась огромная круглая пицца, поеданием которой они всецело заняты. Их родители на фоне весело распивают пиво, притом громко подпевая «Обийми» Океану Ельзи — так громко, что их пение пробивается даже сквозь толщу витринного стекла. Будь это где-нибудь в Крыму так открыто — все, скандал. А здесь всем плевать. Миловидная девушка модельной внешности, проходя мимо, не стесняясь, подхватывает пару строк и очень умело, правда, на свой манер, тянет полкуплетика. И снова всем плевать. Европа, что тут скажешь.

А это, судя по всему, салон для животных. А почему нет, спросите вы? И правда, почему?!

А вот ресторан с караоке, оттуда доносятся уж совсем заунывные ноты «Третьего сентября» Шуфутинского. Нет уж, это уже совсем не в тему, сейчас от этой песни веет тоской и запором. Идем дальше.

Ок, а дальше что: уличная выставка картин. Здесь можно, за плату разумеется, заказать свой портрет. Весьма колоритный и нарочито манерный художник, с усами, заимствованными у Эркюля Пуаро, будет долго рассматривать вас, меряя на карандаш, после чего вполне быстро накидает набросок, заштрихует и, вуаля, портрет готов. Немолодой ухажер, пытаясь приятно удивить свою красивую спутницу, пихает скомканные оранжево-розовые бумажки в карман пиджака уличного артиста. Теперь, когда бумажки в кармане, ухажер наглеет, пытаясь командовать художником. Тот вежливо и умело отстраняется.

Натурщица потрясающе красива. Рыжая, с курчавыми волосами, благородным носиком и горящими глазами, отнюдь не худая, даже немного наоборот, сидит в специальном кресле в королевской позе, выгнув спину и изящно скрестив ножки у щиколоток. Аж зависть берет к художнику: тот будет, не скрывая глаз, смотреть и рассматривать ее следующие полчаса. Да и понятно, почему ухажер за ней так увивается, он хоть и вполне солидный мужчина и очевидно при деньгах, да только не он один видит красоту женщины. Боится, что уведут. Не зря боится, ни один мужчина не может пройти мимо, не кинув хотя бы косой, но восторженный взгляд на ее безупречное личико, которое, создается впечатление, наделено природной естественной изящностью. Сколь же сил и средств потрачено для достижения такого эффекта — наверняка не счесть.

Оставляем за спиной художника и его модель. Рядом, в подворотне, крепкие рокеры (или байкеры, раз рядом с ними байк) в своих кожаных куртках громко обсуждают новинки русского рока. Не обсуждают, если уж точно, — скорее обсирают. Но обсирают качественно, аргументируя каждое обсерочное высказывание и приводя дотошные примеры в качестве доводов.

В десяти шагах напротив, в фешенебельном уголке, расположились столики, за которыми преимущественно сидят женщины. Успешные и деловые, они с отрепетированным скучающим видом попивают из больших стаканов помесь кофе и всего, что придет в голову баристе. Но время позднее, и в некоторых руках, украшенных дорогими и утонченными украшениями, кофе заменен на бокал игристого. Тех, кто уже успел произвести замену, поражает неизвестная и опаснейшая для всего актерского сословия болезнь: с них слетает так тщательно заготовленный налет скуки и высокомерия. Груди выпячиваются, вздымаясь в тесных корсетах, длинные загорелые ноги выставляются напоказ, а в глазах просыпаются пляшущие чертики.

Проходя мимо, мужчина даже с полным отсутствием обоняния может учуять помесь дорогих парфюмов, от которых вполне может закружиться голова, и ноги как-то сами собой занесут бедного прохожего в сторону глубочайшего омута.

Потом будут еще десятки разнообразных заведений, а вот поворот, за ним еще улица и еще столько же не до конца поддающихся описанию питейных. Так в погожую июньскую ночь энного года выглядят пять углов. Замечательное место. Остаться бы здесь, провести ночь до утра, кочуя между барами, клубами, стриптизами, пьяными женщинами.

….

Но — всегда есть это «но»

….

Вместе с испорченным настроением ушел и первоначальный лоск. Как-то само собой, оказалось, что клевые бары превратились в мутные кабаки, красивые женщины в подпитых бабенок, милые девушки в длинноногих шалав, а вся люксовость — банальное дурновкусие и баблосбивательство. Вообще, только сейчас Диме пришла мысль, что кутить здесь до чертиков дорого. Стоит признаться, что в пьянках он меры не знал, часто практикуя «ночь до последнего рубля». В такие ночи его друг Антон, тоже налоговик, часто с иронией говаривал: «Не жили богато, нехуй начинать». Словом, свое жлобство Дима выдавал строго дозированными порциями, но сегодня страсть как хотелось поговнить. Почему сегодня? И почему порция его говняжа досталась малознакомому Максу — непонятно. Просто не повезло.

Обратный путь их описывать нет смысла: оба меланхолично предались своим мыслям и шли почти молча. По крайней мере до уличной мастерской художника. Там напротив последнего, в старом кресле, обмотанном пледом, все еще сидела красавица-модель. «Истинная красота», — подумал Дима.

Мысль не лишена логики: хотя всё и вся вокруг утратило свой изначальный блеск, девушка в кресле нисколько не потеряла в привлекательности.

Напротив, несмотря на то что она сидела почти неподвижно, на ее щеках проступил естественный румянец. Ей как будто тепло, даже горячо, и оттого она и сама стала горячей. Дима проследил за ее перманентно кокетливым взглядом, неотрывно уцепившимся за юным художником, что, в общем-то, естественно в данной ситуации. Художник тоже часто выглядывал из-за работы, излишне долго изучая свою натурщицу. Не прошло для них обоих даром часовое вглядывание друг в друга. Моложавый писака знает, что нравится женщинам: отрываясь от холста, он изучает ее словно под микроскопом, при этом очевидно, что и он восхищен. Хотя, к чести юного артиста стоит признать, он свои эмоции скрывает куда как профессиональней рыженькой модели.

Интересно, что ее взрослый спутник пропал. Рассматривая разгоряченную девушку, Диме даже стало его немного жаль.

Обойдя «мастерскую» и зайдя к творцу за спину, он рассмотрел портрет. С холста прямо на него смотрела она, девушка. Что сказать: с технической точки зрения — идеальный портрет, пропорции шикарны, перспектива словно с фотоаппарата, ровные линии, штриховка — все на месте, все хорошо. Многие прохожие соглашались с этой точкой зрения и положительно оценивали результат. Но это только с технической точки зрения. Эмоционально — не фонтан.

Девушка с портрета тоже красива и даже похожа на оригинал. Но в нем, в портрете, отсутствовала такая характерная для нее черта, как живость. Сама жизнь отсутствовала. У Димы сложилось впечатление, что рисуй портретист ее в морге, ну, вроде мертвая она, растяни ей губы в улыбку и глаза открой пошире — получилось бы то же самое.

Уличный художник доводит последние штрихи и, аккуратно, предварительно не показывая, передает картину рыженькой. Девушка не замечает недостатков, она в восторге. Впрочем, как и Дима, но не от холста, а от ее улыбки.

Дежа вю. Случай из студенчества, после которого он перестал рисовать. Дело было, вроде, на третьем курсе. Его общажные соседи по этажу, Костя и Леша, устроили по очередному поводу, который находился у них чаще, чем раз в неделю, пьянку. На пьянку, как водится, пригласили кучу народу. В маленькой комнатушке не протолкнуться. Пьянка гудела. Постепенно день перевалил в следующий, алкоголь таял, и народ начал рассасываться. Когда в комнате осталось человек шесть, Леша, худощавый барабанщик, вдруг признался, что у него есть конопля, тогда ее еще любили называть «план». Так он и сказал: «У меня есть план».

Тихо выбравшись на балкон, компания приступила к реализации Лешиного плана. Одним из первых покурил Паша (все в шутку называли его Павел, так как он часто мелькал на сцене университета в качестве ведущего студенческих мероприятий и представлялся не иначе как Павел Олегович).

Немного курнув, Павел неожиданно встал и ушел с балкона. В общем-то, ничего необычного: на каждого каннабис действует по-своему, никто не стал уделять его уходу особого внимания. Минут через двадцать поредевшая компания вернулась в комнату. В комнате горел свет. Павел сидя на полу что-то выводил на черной доске. Доской служила оборотная сторона настенного греческого алфавита, выведенного красивыми золотистыми буквами. Вместо мелка Паша использовал кусочек альминского блока, который он нашел в общажном санузле, где тот под действием влаги уже изрядно раскрошился. Мелок из блока хуевый, и Паше приходилось линии не выводить, а царапать. Присмотревшись, компания убедилась: на доске была какая-то галиматья из кучи кривых рубленых линий, никак не желавших связываться воедино — мазня, одним словом. Все тогда посмеялись над Павлом, но трогать не стали: пусть себе малюет. Только Костя, хозяин дощечки с алфавитом (он учился на греческой филологии), подошел и, не вырывая из Пашиных рук доску, слегка приподнял ее лицевой стороной. Убедившись, что она в порядке, он тоже оставил «художника» в покое.

Компания допивала остатки алкоголя, попутно посмеиваясь над Пашиными потугами. Смеялись недолго, через пять минут Паша провел последнюю кривую линию и положил картину на стол. Тут все и ахнули. Линии все еще были кривыми, косыми и какими-то неуместными, рублеными. Ужас, а не линии. Нацарапанные куском камня, тени и штриховка явно выдавали, что художник был в состоянии опьянения в момент творчества. Но картина, сама картина была таковой, что… тут просто нет слов. Шедевр. Ни дать ни взять, хоть сейчас на выставку. На картине была изображена голая девушка, стоящая под струями водопада, который трепал ее не очень длинные волосы. Девушка, вопреки моде и всеобщему тренду красоты, была отнюдь не худой: полноватая в бедрах, с более крупными, чем принято считать красивыми, руками, при этом имела совсем маленький, девичий размер груди. И знаете что? Она была невероятно сексуальна.

За Павлом ходил такой «грешок»: любовь к полноватым женщинам. Он сам неоднократно на подпитии признавался об этом Диме. «Ну и что? — всегда говорил ему Дима. — Это же замечательно, чего тут стесняться. По-моему, от этого всем хорошо. Им хорошо, что есть ты. Тебе — что нет конкуренции». Павел всегда на него злился, думая, что Дима ерничает, хотя, говоря это, Дмитрий был предельно откровенен и серьезен, но потом уже в порядке смеха добавлял: «Да и мне конкуренции меньше». Красавчик и активист Паша с журфака нравился девочкам, и женщинам тоже нравился: он мог водиться как со студенточками, так и с некоторыми молодыми преподавательницами. Те, в свою очередь, всегда были, если можно так выразиться, «подобраны» согласно современным стандартам красоты. Отчего, как он сам признавался, опять же только на подпитии, он страдал ввиду того, что общество не разделяло его внутренних вкусов и он вынужден был идти на поводу чужих мнений.

Возвращаясь к его картине, хочется сказать: это ли не настоящий талант творца — передать свое видение таким образом, что все глядящие моментом разделили твою любовь и страсть? Павлу это удалось. На херовой доске с куском камня в руках, сидя на полу в два часа ночи под сорокапятиваттной лампой — удалось. Ситуация же была в том, что Павел за два с лишним года знакомства ни разу не обмолвился, что умеет, или учился, или хотя бы склонен к рисованию. Ни слова. В противоположность ему Дима рисовать любил и всем об этом открыто говорил. Часто к Диме обращались за помощью в оформлении студенческих стенгазет или рисовании каких-то картинок или географических карт. Несколько раз он даже рисовал портреты по фото. Бесплатно, конечно, их качество хромало. В общем, слыл он таким местным безотказным художничком-самоучкой. И вот те раз. Все по очереди рассматривали картину, передавая из рук в руки. Когда она попала в руки Диме, он долго безотрывно глядел на нее, а потом громко, ни к кому конкретно не обращаясь, воскликнул: «Вот сука!»

Аккуратно положив картину на стол и залпом опустошив содержимое пластикового «бокала», под всеобщий хохот он направился спать в свою комнату. С тех пор он больше не рисовал. Кстати говоря, та картина с девушкой под водопадом так и провисела вместо алфавита следующие три года на стене у Кости. За все время Костя перевернул ее обратной стороной лишь единожды, когда к нему с неожиданной «инспекцией» в общагу нагрянула мама.

Стоя сейчас перед другой картиной на улице Рубинштейна в культурной столице, Дима вспомнил тот случай. Он снова посмотрел на девушку, у которой от возбуждения под тонкой блузой уже торчали соски и его посетила престранная мысль: «Ах, если бы сейчас, вместо этого манерного и не особо талантливого писаки, здесь сидел красавец Павел. Нарисовал бы тебя, да так, как только он умеет — своими линиями и штрихами. И увел бы он тебя и у твоего хахаля, и у педика этого. Сегодня бы увел, прямо сейчас, на глазах у всех, увел бы, как пить дать».

Неожиданно явился ее кавалер. Недовольным еблом он осмотрел свою спутницу, после холст картину, снова спутницу остановивши взгляд на ее сосках. Сказать вслух, что на самом деле ему не понравилось, он, видимо, постеснялся, хотя, очевидно, тоже все понял. Он избрал другую тактику: принялся привселюдно поносить юного творца, уж это у него выходило страсть как хорошо.

Жалость, проснувшаяся к этому человеку минуту назад, как рукой сняло. «Мудила», — прошипел под нос Дима и пошел дальше, не желая быть свидетелем чужих семейных драм.

Своих хватало.