Колода и кровь. Выпуск 1: Вампирша, которой не было

Мы с Илэри зачем-то решили, что нам мало привычных разговоров о преступлениях и убийствах, и завели свой маленький тру-крайм-подкаст. Схема простая: она тянет карту Таро, мы берём реальное дело и смотрим, что останется от красивой легенды, если начать проверять детали.  

Первый пациент — Энрикета Марти, барселонская Вампирша, которой, возможно, никогда не существовало.

Карта лежала на столе рубашкой вверх.

Илэри вошла с пачкой распечаток, из которой сразу посыпались листы. Максим оторвался от кофе.

— Я немножко почитала.
— Вижу. Что у нас?
— Барселона, 1912-й. Коррупция, детские бордели, пресса. И я теперь ненавижу испанские архивы.
— Хорошая ночь.
— Отвратительная. Чай есть?
— После такого — обязательно.

Илэри перевернула карту.

Луна.

— Ну конечно, — сказал Максим. — Ещё бы Солнце выпало.

Энрикета Марти давно живёт куда насыщеннее собственной биографии. Газеты быстро сделали из неё Вампиршу из Раваля: днём нищенка, высматривающая детей, вечером — возле Лисео в поисках состоятельной клиентуры. Квартиры, кости, кровь, жир, банки. Где-то рядом мальчик Пепито, якобы зарезанный кухонным ножом. Из останков будто бы делают мази и лекарства.

Прямо вертикально интегрированный холдинг.

— Она одновременно сутенёр, похититель, убийца, фармацевт, косметолог и менеджер по VIP-клиентам?
— Если верить газетам.
— Тогда хочу увидеть штатное расписание.

Само дело было мерзким и без газетной алхимии. В квартире Энрикеты действительно нашли пропавшую пятилетнюю Тереситу Гитарт. Там же находилась Анхелита. За Марти тянулись проституция, сутенерство и эксплуатация несовершеннолетних.

Нимб можно убрать обратно в коробку.

Но после обысков пресса разогналась. Кости мгновенно становились детскими, жидкости — кровью, любой жир обретал человеческое происхождение. Особенно хорошо пошли препараты от туберкулёза на крови.

Илэри подвинула лист Максиму. 

— Тут уже твоя кафедра.
— У лекарства есть маленький фармакологический недостаток.
— Какой?
— Оно не лечит туберкулёз.
— Но покупать могли?
— Конечно. Люди до сих пор платят за «детокс печени» органу, который и без консультанта из Инстаграма занят именно этим. Пишешь «древний рецепт», «натуральный состав», рисуешь каталонскую бабку — маркетинг счастлив.

С костями вышло скучнее. Среди находок фигурировали животные останки, старый человеческий материал и вещи сомнительного происхождения. Газеты успели назвать всё детскими костями раньше, чем вопрос нормально разобрали.

А потом всплыла кровь.

Энрикета тяжело болела раком матки.

— Погоди. То есть часть «крови жертв» могла принадлежать ей?
— Да. При таком заболевании кровотечения вполне реальны.
— И никого это не заинтересовало?
Максим пожал плечами:
— Барселона, 1912 год. Женщина с маточным кровотечением. Я бы не ставил деньги на расцвет гинекологической диагностики.

Даже смерть Марти отредактировали. Годами рассказывали, что Вампиршу забили сокамерницы: чудовище получает кару, занавес, публика довольна. Поздние исследования куда спокойнее указывают на рак матки.

— Даже умереть ей нормально не дали.
— Рак плохо продаётся. Разъярённые сокамерницы бодрее.

А за дверью квартиры начинается Раваль.

Бедность, проституция, насилие над детьми. В архивах — дела о несовершеннолетних, детский бордель, полицейские, чьи имена оказываются в очень неудачных местах. И вместо вопроса «что варила Энрикета в банках?» появляется другой:

кто вообще пользовался этим рынком?

Илэри вытащила ещё несколько листов.
— Вот тут мне уже совсем не нравится.
— А мне наоборот. До сих пор был хоррор. Сейчас появилось расследование.
— Потому что?
— Потому что появился покупатель.

Версия Эльсы Плазы и других исследователей упирается сюда: фигура Марти оказалась чрезвычайно удобной. Пока город смотрел на одну страшную женщину, вокруг существовала среда, где детьми торговали взрослые.

— Ты хочешь сказать, что её специально сделали крайней?
— Хочу сказать, что версия есть и пахнет интересно. Но если мы объявим раскрытым заговор 1912 года без документов, станем теми же газетчиками, только с Wi-Fi.

Готовой схемы «богатые заказчики — полиция — Энрикета как ширма» никто не оставил. Зато после появления Вампирши обсуждать одну женщину стало куда проще, чем выяснять, какие мужчины покупали детей и кто предпочитал ничего не замечать.

Илэри прищурилась:
— Эпштейн 1912 года?
— Тихо.
— Что?
— Параллель вижу. Но ставим рядом звёздочку размером с задницу Гойи.
— Очень академично.
— Аналогия ещё не улика. Я медик, нас хотя бы формально учат сначала смотреть анализы, а потом портить человеку жизнь диагнозом.
— Формально?
— Не рушь красивую легенду о медицине.

Соблазн большой: дети, деньги, посредники, состоятельные клиенты за кулисами — и одна фигура в свете рампы. Но Барселона 1912 года оставила слишком много дыр, чтобы закрывать их фантазией.

Интереснее тишина вокруг клиентов. Вампиршу можно сфотографировать и посадить. А имя человека, который платил за ребёнка, почему-то гораздо труднее превращается в легенду.

— Мне постоянно попадаются попытки объяснить всё психиатрией, — сказала Илэри. — Сошла с ума, потеряла ребёнка, стала похищать чужих…

Максим скривился:
— Поставить диагноз человеку через сто лет по газетным заметкам — любимое.
— Даже приблизительно?
— Если нет анамнеза, обследования и пациента, ты уже не психиатр. Ты сценарист.
— А карта?
— У Луны клинических данных примерно столько же.

В начале XX века уверенность часто ценилась выше доказательств. Идеи Ломброзо ещё ходили по Европе: преступность искали в черепе, челюсти, ушах, глазах. Фотографию Энрикеты рассматривали почти как вещдок — будто число убитых детей обязано проявиться между скулами.

Илэри придвинула снимок.
— Она здесь выглядит скорее измученной.
— Убийцы редко соблюдают требования кастинга.
— Ломброзо бы поспорил.
— У старой науки был прекрасный метод: если экспертиза не помогает, внимательно посмотри человеку в табло и почувствуй себя профессором.

Похищенная Тересита никуда не делась. Биография Энрикеты чище тоже не стала. А вот десятки убийств, фабрика человеческого жира, кровь жертв и эффектная смерть в тюрьме требуют осторожности.

На столе остались фотография Марти, Луна и бумаги про Раваль. История выглядела уже не так эффектно, зато заметно гаже.

— Луну оставляем, — сказала Илэри.
— А я думал, передумаешь.
— Нет. Теперь она не про вампиров. Скорее про то, как все что-то увидели в полутьме, а дальше каждый дорисовал своё. Газеты особенно старались.

Максим покрутил фотографию Энрикеты.
— Я до сих пор не понимаю, сколько там было её собственного дерьма, а сколько потом навалили сверху. Похищенная девочка была. Сутенерство было. Уже достаточно, чтобы не звать её домой на чай.
— Но мало для Вампирши.
— Для Вампирши пришлось докупать спецэффекты.

Илэри начала собирать листы.
— И что в итоге?
— Я бы очень хотел почитать дело без ста лет пересказов между нами и ним.
— Скучный ты.
— Зато человеческий жир не придумываю.

Луна так и осталась на столе.

А теперь мне интересно, на чём споткнулись вы. Меня сильнее всего зацепило, как быстро из кадра исчезли клиенты этой теневой индустрии. Илэри, подозреваю, ещё долго будет ругаться на следствие 1912 года.

Луну оставляем или вы бы положили на это дело другую карту?

И если у вас есть старое преступление, где версия звучит уж слишком складно, тащите название. Похоже, мы с Илэри всё-таки открыли эту чёртову колоду и теперь поздно делать вид, что это был разовый эксперимент.