Равнодушие, взращённое болью

Присоединяюсь к флешмобу Константина Морозова.

Первое, что приходит на ум при разговоре о самых сильных эмоциях, вернее даже, чувствах героев, — это, действительно, душевная боль. Вот только последствия трагических событий, вызвавших эту боль, могут быть разными, и худшее из них — проявление полного равнодушия к происходящему, как это случилось с Асахи Крамером — второстепенным персонажем «Алетеи». Будучи сыном работницы публичного дома, он по воле матери должен был пойти по её следам (очень уж хороша была у него внешность в юные годы), но сам Асахи поставил своё достоинство выше желания матери и собственной жизни. И всё бы ничего, если бы его не воскресили и он ещё полтора века не помнил бы о своей прошлой жизни…

Шли годы, проходили столетия. Мио успешно справлялась со своей работой, по необходимости помогая Эоло, залечивая раны Верховных. Ей казалось, что Верховные жили очень мало, она видела их смену не один раз и не два. Лишь Асахи, причудливый ювелир, прожил более полутора веков, но и он исчез, напомнив своим побегом от реальности собственную слабость Мио.

Эоло не посылал её на опасные задания, решив хотя бы так оградить девушку от опасности. Однако она часто покидала Обитель духов, чтобы хоть немного поддерживать контроль в мирах. Чаще всего она посещала вторую параллель — свою родину, заброшенный храм, о котором появилась легенда, гласившая, что бог покинул это место, забрав с собой мико — свою невесту. Но спустя долгие десятилетия храм принял прежний облик, и люди снова стали его посещать. Чаще всего их никто не встречал, но, когда к ним выходила Мио, люди поклонялись ей как богине. И теперь о святыне сложилась новая легенда: юная дева — дочь прежнего бога и мико — вернулась в храм, дабы помогать людям.

Услышав эти легенды, рассказанные ей Эоло, Мио от души посмеялась.

— Возможно, это и к лучшему, — заметил тогда Асахи, затачивая свой клинок.

Молодой человек сидел в отдалении от Эоло и Мио, у стены, под картиной с маком. Богато отделанная рукоять катаны сверкала драгоценными камнями при малейшем его движении.

— То, что люди верят в чудеса, — пояснил он. — Лишь для таких людей ещё ничего не потеряно.

Он бросил на Мио странный взгляд и продолжил работу над острейшим из когда-либо существовавших клинков.

В комнате повисла тишина.

Мио не была удивлена словами молодого человека. Верховный, что создал наикрасивейший изогнутый меч и всегда следил за его идеальным состоянием, после очередного боя вычищая до последнего следа крови, носил чёрные одежды. Будь его кимоно белым, давно бы на нём не осталось места, не окрашенного кровью жертвы Палача.

Он ненавидел красный. Ненавидел алую ленточку в волосах Мио, ненавидел ярко-красные цветы в Долине Жизни. Ненавидел кровь, которую время от времени ему приходилось проливать, следуя за своей идеей.

«Красный — цвет счастья, любви, праздника и святости, — сказал он однажды, когда речь зашла о его ненависти. — А ещё… это цвет моего квартала».

У него был очень сложный характер. Никто никогда не видел, как Асахи злился. Но ему и не нужна была эта эмоция, чтобы заставить кого-то его слушать. Достаточно было его равнодушного взгляда и пары сухих фраз.

Но, как он улыбался, тоже никто не видел. Казалось, он был вечно уставшим. Будто само его существование тяготило его. Облачаясь в чёрное, он словно показывал свою внутреннюю пустоту и печаль. Чёрные маки на белом полотне его хаори лишний раз говорили об этом. Для завершения образа спутника Смерти ему не хватало лишь быть черноволосым. Но его волосы, брови и ресницы были цвета утреннего солнца, делая их обладателя похожим на ангела. Мио и Эоло не раз отмечали схожесть Асахи и Хию, и всё же образ Верховного казался нежнее, уступая в величественности образу древнего духа.

Старшие обитатели Долин знали: именно эта нежность — не только во внешности, но и в характере при жизни Асахи — сослужила ему плохую службу.

«Ну же, чего тебе стоит? Твоя мама всю жизнь так живёт. Таким милым личиком надо пользоваться». Эти слова из уст самого близкого человека казались Асахи проклятием. Раз за разом они проносились в его мыслях, пока он, облачённый в красное, с собранными под драгоценные заколки волосами стоял в ожидании посреди комнаты, освещённой приглушённым светом.

— Всю жизнь так живёшь, говоришь… — бормотал он себе под нос, вертя в руке длинную острую шпильку, глядя на её конец. — Надо пользоваться личиком, говоришь… Что ж, я им попользуюсь… На своих похоронах.

Смерть слуги приличного дома стала ударом для его обитателей. Но не настолько сильным, чтобы что-то изменить в уже устроенном укладе весёлой жизни, презираемой Асахи.

Равнодушие Асахи оказалось сильнее даже привязанности к человеку, за которым он десятилетиями следовал по пятам, спасая его от верной гибели от рук охотников за бестелесными, при этом нарушая правила Службы, в рядах которой он был одним из главных охотников. Ничто не смогло по-настоящему вернуть Асахи к жизни, и он снова добровольно оборвал своё существование, на этот раз — уже на глазах того, к кому, сам того не осознавая, был привязан всей душой.

В качестве ещё одного примера приведу отрывок с главной героиней из той же книги, Лорени. Заняв после воскрешения о-о-очень высокое положение среди Верховных охотников Службы (ибо воскресил её дух, имевший далеко не последнее место среди прочих духов, даже в некотором смысле первое, если говорить точнее), она решила стать ещё и мазохисткой — не ходить в мир живых, где остался человек, которого она любила. Дух, воскресивший её, — Аюна — был, мягко говоря, помешан на ней, и, видя, как она тосковала по любимому, и понимая, что так просто она не переключит своё внимание на него, он решил, что нет лучшего способа завоевать сердце девушки, чем взять и потихоньку стереть соперника из её памяти.

Прошло несколько недель с момента последнего боя Лорени с Эоло. Благодаря стараниям Мио младшая Верховная полностью восстановилась: за её спиной вновь показались два крупных сильных крыла.

Лорени стояла перед зеркалом, расправив их, внимательно вглядываясь в своё отражение, словно пытаясь что-то найти в нём.

— Мио постаралась на славу, — раздался за её спиной голос Аюны.

Девушка взглянула на его лицо в зеркале.

— Да, — согласилась она. — Но здесь чего-то не хватает…

— Тебе уже не хватает быть алетеей? — усмехнулся Аюна, подходя ближе.

— Нет, — Лорени качнула головой, разворачиваясь к нему. — Не хватает того, что бы напоминало мне о том, что я человек.

Она спрятала крылья и, сложив на груди руки, продолжила, глядя в сторону:

— Я здесь больше трёх лет и… я чувствую, будто какая-то часть меня незаметно пропадает. Будто я забываю что-то важное…

То, как она отводила взгляд, как растерянно говорила, отозвалось в Аюне болью. Будто что-то острое пронзило его сердце.

«Почему… почему так больно?» — прочитал он в этот момент мысль Верховной и сам ужаснулся, понимая, зная причину её страданий.

— Я… — начал он, но девушка его перебила.

— Аюна, — тихо произнесла она. — Ты ведь исполнишь всё, что я попрошу? Ты… — но тут она словно передумала. — Впрочем, это не столь важно, — она провела рукой по распущенным волосам. — Ко мне сегодня приходил Эоло. Он завёл разговор о смене. О том, что больше некому стать во главе, кроме нас.

— И… что ты думаешь на этот счёт? — осторожно спросил дух.

— Мио тоже алетея. И она гораздо лучше знает обо всём. Ей лишь нужен дух, который не побоится заключить с ней договор. Хию намерен отдать власть тебе и никому более.

— Ты хочешь сказать…

— Разорви со мной договор, — прямо попросила Лорени, глядя Аюне в глаза. — И скрепи его с Мио.

— Ты понимаешь, что ты вообще сейчас требуешь? — серьёзно заговорил Аюна.

— Понимаю.

— Это то, что ты действительно хочешь? — вдруг спросил дух, вплотную приблизившись к Лорени, обхватив с двух сторон раму зеркала.

Его взгляд будто прожигал девушку, и она поняла: он злился. Не зная, что ему ответить, она лишь продолжала смотреть ему в глаза, давая понять, что не поменяет своего решения.

Аюна тяжело вздохнул.

— Подумай хорошенько ещё раз. Если бы я хотел заключить договор с Мио, я бы давно сделал это. Просто знай: я воскресил тебя, я заключил договор с тобой, я служу тебе. Ни с кем другим я никогда не свяжу свою жизнь, даже если ты мне прикажешь. Или, может, я противен тебе? Ненавистен? Мы оба знаем, что это не так, — тихо произнёс он, видя, как на глазах Лорени выступили слёзы. — Просто ты боишься, — продолжил дух, одной рукой коснувшись лица девушки, подхватив скатывающуюся слезинку. — Но здесь нечего бояться. Сколько я себя помню, духи никогда не выступали против друг друга и Верховных. Многие из нас живут в основном созерцанием. Кто-то обособленно, кто-то — помогая Отцу. Но, если однажды кто-то посмеет пойти против тебя, я не останусь в стороне. Так что? Ты действительно хочешь разрушить наш договор?

Лорени закрыла лицо ладонями, качнув головой, с трудом сдерживая рыдания.

— Глупышка, — с тёплой улыбкой произнёс Аюна, обнимая девушку, гладя её по голове. — Совсем ещё ребёнок.

«Искалеченный, сломанный, наивный и до смерти опасный ребёнок, — мысленно добавил он. — Глаз да глаз за тобой, милая…»

Ещё тяжелее эта сцена от понимания того, что Лорени, очевидно, догадывалась о том, что делалось с её памятью и кем. И, к сожалению, план Аюны постепенно работал: Лорени привязалась к нему настолько, что не хотела его потерять, пусть она так и не забыла о том, кого пытались стереть из её мыслей.

Вообще, вся «Алетея», а точнее — вся третья часть книги и эпилог — это единый невыносимо тяжёлый момент. История дружбы мальчика-оборотня и мальчика из семьи охотников за оборотнями, история любви первого бестелесного и служительницы храма; смены поколений Верховных и духов и многое другое — всё это при одном только воспоминании по-прежнему вызывает у меня тоску. Поэтому, если не хотите словить печальку, пожалуйста, не читайте «Алетею»

На этом, пожалуй, я закончу этот огромный пост. Спасибо, что прочитали его до конца.

Всем добра!