Субботний отрывок

В городе стало совсем неспокойно. Нервно стало в городе. Люди лаялись как собаки, стоило только встретиться хотя бы двум горожанам на любом пятачке. На рынок уже ходили не столько покупать, сколько слушать свежие сплетни и до хрипоты спорить. То тут, то там, мужики, не в силах переорать друг дружку, сходились на кулаках. А спорить тут было о чём. Как ни хоронились великоградские смутьяны, по городу всё одно поползли слухи, перевираясь и обрастая дикими подробностями от каждого пересказа. Ходившие в чухню с контрабандой ушкуйники Чернявого, шёпотом рассказывали в кабаках, как стали жировать обычные люди в рыцарских вотчинах, при том описывали такие завиральные и масляные красоты, что даже самые упёртые начинали сомневаться. Но бывалые купцы с ними не соглашались, на что люди Чернявого говорили, что чем далече от моря, тем в чухне люди спокойней живут под рукой ордена. Дескать, рыцари оброку меньше, чем царь, берут, потому и богатеет люд простой. Болтали, что крестьяне под рыцарями, чуть не на железной расписной посуде едят, вот насколько забогатели. А ещё там в городах заведено, что благородные не могут за просто так людишек обижать, за тем сами рыцари краснорукие шибко бдят. Шептали, что под рыцарями получшее будет, чем под аспидом глазливым. Всколыхнулся город с посадами, забурлил. Городской голова даже вече собрал, шоб сильно буйных подуспокоить, да слухи дурные опровегнуть. Но как назло, на этом вечевом сборе чухонские купцы в очередной раз челобитную подали, надобно дескать поставить им молитвенный дом. И тут уж все как с цепи сорвались. Прискакавшие, чуть не на рысях, из своих ближних лесных скитов, волхвы голосили громче всех, громогласно проповедуя на каждой площади о поругании древней веры. Непонятно откуда, в городе возникли, пропадавшие было юродивые, возвещая ярость богов и конец времён. Особливо напугал всех баламошный сухорукий Рушка, который впал в такой молитвенный раж, что запалил своей отсушённой культей тележку торговки бубликами. Насилу потушили. И многие увидели в тех языках пламени неугасимый лик Яра–огнеликого. Чухонские люди, живущие в Великограде, попрятались по домам, после того, как распалённая волхвами толпа, потоптала нескольких купчин, да разграбила их лавку. Большой погром не случился только потому, что вмешались городские стрельцы, разогнав погромщиков с помощью тех людишек, что за чухню голосили. Местный совсем невеликий опричный приказ сбился с ног, пытаясь найти воров, что всякую клевету распускают. Сказывали, что кого-то из людей Чернявого они таки взяли, да его дружки у опричных отбили. По улицам ходил юродивый Жебяка, грозя всем карами несметными, ежели впустят демонов чухонских в город. И в тех местах, где он посох свой в руках вертел, какие-то страсти происходили. Например, у Марфы хромой все козы передохли, а у купца Шептухи, так вообще малец ноги поломал. Шибко напугал юродивый людишек. И кто-то по ночному времени тихонько того Жебяку прирезал и сбросил с пристани. Так и не дознались, кто. 

Великоград стал похож на бочку с порохом, которой только и не хватало поднесённого фитиля, чтобы красиво взлететь на воздух кровавым народным бунтом.