Воскресный абзац

По следам знакомого всем воскресного флешмоба абзац из пишущихся книг. А возьму я этот отрывок из новой главы "Градусы невозврата" (третья книга из серии "Опережая время") - она называется "Между землёй и небом". Сушко и Громов  на рекогносцировке в Обуховской слободе, где скрывается группа революционеров-террористов, убивших Семёна Малахова и ранивших Клима Каретникова:

Пока мнимые соискатели работы осматривались, насторожённо озираясь, из-за калитки дома напротив раздался грозный старческий голос: 

— Это чаво вы тута потеряли, мужики? У нас здеся воровать неча… Ступайте-ка отсель подобру-поздорову. А то я вас счас так шугану…

Калитка со скрипом распахнулась, и из неё появился седой человек в ветхой гимнастёрке, на которой матово поблёскивал солдатский Георгиевский крест, пустой левый рукав заправлен за солдатский ремень, а правая рука сжимала плотницкий топор. Вид бравый и лихой, даже застарелый запах перегара не уменьшал впечатления о неиссякаемой воинственности старого солдата.

— Окстись, родимый. Случайно мы тут… Без всякого злого умысла. К заводу пробираемся, а его никак не видно, — обиженно возразил старику Антон Громов.

— Ага, так я вам и поверил, мазурики… Где завод, а где вы шляетеся да зенками зыркаете, окаянные? А ну-ка, руки из карманов вон! 

Тут Сушко, слегка поклонившись старику, пояснил их с товарищем появление здесь:

— Прощения просим. Не серчай, отец. Мы с Тимофеем не воры. Мы работу на заводе ищем, выходит, по первости и заблудились. Спросить-то не у кого, встречные все лыка не вяжут.

Для убеждения старика в своих мирных намерениях и полной безоружности, Сушко распахнул рабочую тужурку и загадочно подмигнул отставнику — из внутреннего кармана выглядывала головка водочной бутылки.

От увиденного старика аж слеза прошибла, и он, шумно сглотнув, заворожено замер.

— Ступайте во двор, посидим тута чуток… Я Прохор Чубатов, отставной по ранению солдат. Сыновья-то в цеху робят, а я, видишь ли, дом блюду, — без всякого перехода заявил старик.

Троица уселась за стол на улице, и хозяин крикнул в приоткрытое окно дома:

— Дарья! Подай огурцов солёных да стаканы. Знакомцы пожаловали.

В окне появилась пожилая женщина в крестьянском платке, и после раздражённого обвинения мужа в беспросветном пьянстве, нехотя выполнила его требование. 

— Тошно живётся нетребному мужику. Зело тяжко, робята… С одной рукой знатно не сробишь, справное дело не спроворишь, и пенсион в 4 целковых не спасёт от сумы нищенской… А с беленькой, веришь ли, паря, как-то легчее мыкаться. Ни себя не зрю калечного, ни света белого, ни бытия своего собачьего, паскудного, — после первой же четверти стакана пожаловался на судьбу Чубатов. 

И далее он говорил, говорил, говорил — изливал истерзанную лишениями душу. Его исповедь сыщики слушали молча, больше смотрели за домом, где скрывались террористы. За хилым, давно требующим ремонта, щелястым забором стояла приземистая изба, на фасаде два подслеповатых окна, между ними входная дверь с низким порогом. Под правым окном на низенькой лавочке примостился рыжеволосый субъект в выцветшем железнодорожном бушлате и потёртом картузе. Колени наружного караульщика прикрывала пёстрая тряпка, под которой опытный глаз сыщика мог угадать очертания винтовочного обреза. Справа за углом дома виднелся край сарая, слева — навес над поленницей. Из трубы на крыше дома вился сизый дымок — топилась печь. 

Глаза Чубатова быстро соловели, и с вопросами сыщикам нужно было спешить.

— Старинушка, а кто живёт в доме напротив? — уважительно спросил хозяина Антон Громов.

— Дык, эта… Аркашка Алтуфьев с семейством тама обретается… — заплетающим языком отвечал старик. — Намедни оне того… Съехали в Александровское. К дочери замужней подалися… Гостевать, понимаешь ли. Ну, дык тама житуха-то какая, всяко лучшее нашенской. Одначе… На место их прикатили племяши сотоварищи… Пятеро робят на двух телегах. Ничё, тихо себя ведут, справно… Водки не кушают… Ни-ни… И баб тама не видно. Такие вот, паря, дела деются. Ст-ран-ны-е. 

Наступило время уходить, всё, что нужно сыщики уже узнали и приметили. Сушко постучал в окно, и там снова появилось недовольное лицо хозяйки, видимо ей изрядно надоели постоянные собутыльники мужа.

— Прошу прощения, Дарья, не знаю как вас по батюшке. Вы простите своего мужа, он конечно болен, но не пропащий совсем. Сегодня вечером закройте ставни, ворота и калитку, постарайтесь не выходить из дома до самого утра, — совершенно трезвым, убедительным, потому успокаивающим тоном, произнёс Сушко и положил на подоконник трёхрублёвую купюру, пояснив свой поступок словами. — К сожалению, большим пока помочь не могу. Каждый день показывайте мужу, что он живой человек и нужен всем, что он всё может. Я сам воевал, потому понимаю солдат, опалённых и покалеченных войной. Ещё раз простите, мы не спаиваем вашего мужа, мы здесь по другой надобнисти. Сейчас мы уйдём, и вы нас больше не увидите.

— Степановна я… Благодарствую, добрый человек, я всё поняла и сделаю как нужно… Храни тебя Господь, сердешный, — кивая, ответила женщина, а по морщинистым щекам побежали горькие слёзы.

— Прощевайте, други! — воскликнул старик и уронил голову на стол, его зычный храп ещё долго преследовал удаляющихся сыщиков.

— Лавр Феликсович, что вас так впечатлило в старике, почему вы ему помогли? — спросил у Сушко Громов.

— Антон Саввич, он и не старик вовсе, таким его сделала мирная жизнь, определив в калеки и изгои общества, тем самым поместив на самое дно бытия, — ответил Лавр Феликсович. — Я прекрасно знаю эту породу людей. Русский солдат — человек особенный, обладатель крепкого духа и воли к победе. Он победил врага и смерть, но себя победить не может. Смысла своего существования на земле он не обрёл, а отправиться на небо срок ещё не вышел. Так и пребывает между небом и землёй. Однако ему всё ещё можно помочь стать человеком.