Её выдох ушёл в воздух...

Двадцатого октября Тави проснулась от тишины. Не от гомона – от его отсутствия. Вышла на крыльцо – в небе только тучи. Ни клина, ни криков. Залив серый, спокойный. Ветра почти нет. Птицы больше не летят. Она ещё некоторое время постояла на крыльце, потом вернулась в дом, поставила чайник, налила чаю и села у окна.

Ветер стих. Впервые за неделю. В воздухе стояла непривычная плотная тишина. И в этой тишине Тави послышался гул. Но не от птичьих стай, другой, снизу, от воды. Протяжный, ровный, как если бы залив в одном месте дышал – долгие вдохи с короткими выдохами.

Тави вышла из дома, пошла по берегу. Гул был там, где песчаная коса уходила в воду. Над этим местом птичьи стаи имели обыкновение опускаться чуть ниже. Тави подошла, постояла, послушала. Гул был в воде, в песке, в воздухе – низкий, тёплый. Она достала из кармана иглу. Положила на ладонь. И выдохнула. Не крикнула, не запела, просто выдохнула. Протяжно, со звуком, напоминающим стон. В пустое небо, где уже не было птиц. В этом выдохе было всё: четыре года, один очень важный разговор с дочерью, который не состоялся, два её собственных «подожди», один телефонный звонок «я устал ждать», одна фраза, которую она сказала сама себе в темноте: «Ты просто не захотела».

Её выдох ушёл в воздух. Птицы его не подхватили, их уже не было. Её выдох просто ушёл в небо, за облака. И ветер вдруг вернулся, его порыв ударил Тави в лицо. Не очень сильно, но она опустилась на влажный песок. И гул стал тише. Не исчез совсем, нет, но его громкость как будто убавили. Тави чувствовала – она выдохнула не всё, не до конца, что-то останется с ней до весны, до следующего птичьего  гомона.

Гуси летят на юго-запад. Почему-то днём я их не вижу и не слышу, они начинают кричать, когда стемнеет... Надо мной — "коридор"... 

Я написала рассказ "тихий", настроенческий. "Гомон". 

Никакой особой динамики. Но только не надо обзывать его "зарисовкой".

Названия населённых пунктов (кроме СПб) изменены, топография — среднее между Кургальским и Сойкинским полуостровом.