Субботний отрывок: куда приводят добрые намерения

Гримерная комната Мальвины более не напоминала скромную обитель несчастной забитой куклы: она превратилась в настоящий будуар светской львицы. Ванильного цвета стены были обтянуты лионским шелком с тисненым растительным узором а на полу покоился пушистый персидский ковер, в который бесшумно увязали ноги. Воздухе был полон одурманивающим ароматом розового масла, дорогой пудры и свежесрезанных гиацинтов. В центре этого великолепия, на изящной кушетке с резными ножками и обивкой из стеганого атласа цвета топленого молока, возлежала сама хозяйка.

На Мальвине не было ни нитки одежды. Ее стройное тело, лишённое малейшего изъяна, покоилось на мягких подушках. Роскошная волна небесно-голубых волос рассыпалась по плечам и бедрам, лишь слегка прикрывая изгибы талии, словно шелковистая вуаль.

Возле кушетки на коленях стоял Артемон. С бесконечно печальным выражением в темных влажных глазах, он аккуратно и умело втирал ароматическое масло в шелковистую кожу Мальвины. Его гибкие пальцы ритмично скользили по ее бледной спине, разминая плечи, проходя вдоль хрупкого позвоночника к узким бедрам и обратно. Каждое его движение было полным невысказанной тоски и беззаветной преданности, но на лице застыла скорбная печать глубокого смирения со своей ролью.

В противоположном углу комнаты на низком табурете ютился Пьеро. Белый длинный балахон свободно свисал с его худых плеч, а длинные рукава почти полностью скрывали кисти рук, державшие исписанный аккуратным почерком лист плотной бумаги. Его набеленное лицо казалось гипсовой маской печали, а нарисованные черные слезы под глазами смотрелись как никогда естественно.

— О, Мальвина, лазурный мой свет в непроглядной ночи, — монотонно и выпевая каждую гласную, декламировал Пьеро, искренне дрожа каждым мускулом. — Твоя кожа белее, чем снег на вершинах Альпийских гор, твои глаза — две глубокие бездны, в которых я тону без надежды на спасение... Когда ты ступаешь по подмосткам, сама муза трагедии склоняет перед тобой свои колени...

Мальвина слушала его лишь вполуха. Ее полузакрытые глаза были устремлены в потолок, где лениво кружились витиеватые тени от свечей. На нежных губах застыла мечтательная улыбка. Она всё еще была там, на залитой слепящим светом сцене. В ее ушах до сих пор непрерывным гулом стоял неистовый рев полного зала, грохот оваций и шелест падающих к ее ногам свежих роз. Это было опьяняющее чувство ничем не ограниченной власти над человеческими душами. Власть, которую она завоевала своим умом и безупречным мастерством.

— Мечтай о слезе, что стекает по бледной щеке, — едва слышно промурлыкала она сама себе, лениво потягиваясь на кушетке, отчего ее грудь едва заметно приподнялась, а Артемон на секунду замер, едва не потеряв ритм массажа.

Тяжелая дубовая дверь гримерной скрипнула и медленно отворилась. На пороге стоял Буратино. В одной руке он судорожно сжимал облысевшую метлу, а в другой держал большой холщовый мешок, доверху набитый мусором. С его длинного носа капал пот, а лицо было перепачкано сажей.

— Я всё закончил, Мальвина... — тяжело дыша, прохрипел парнишка и переступил с ноги на ногу. — Подмел весь зрительный зал и сцену, почистил ярусы, а потом наколол целую гору дров на завтрашний день, чтобы хватило до следующего утра.

Он набрался смелости и сделал шаг вперед, с надеждой глядя на нее:

— Слушай, отпусти меня в воскресенье на ярмарку, а? И дай хоть какую-то мелкую монетку из моего заработка... Очень хочется на карусели с лошадками покататься, хотя бы пару кружочков!

Мальвина не спеша повернула голову. Мечтательная дымка в её взгляде мгновенно рассеялась. Голубые глаза, только что лучившиеся мягким светом, застыли и стали холодными, как две прозрачные ледышки. Артемон тут же прекратил массаж и настороженно приподнял уши, ощутив смену настроения хозяйки.

— На карусели, говоришь? — переспросила Мальвина. В ее голосе было больше льда, чем в айсберге. — Буратино, скажи мне, ты хорошо помнишь условия поручительства, которое подписал синьор Карабас-Барабас? Начальник долговой тюрьмы зачитал их тебе полностью, да еще и переспросил, все ли ты понял. Или твоя деревянная голова уже все забыла?

Буратино понурился, крепче вцепившись в черенок метлы.

— До тех пор, пока ты полностью не покроешь свой долг хозяину кабачка «Три пескаря» за всё то, что съели, выпили и разбили твои «лучшие друзья» Лиса Алиса и Кот Базилио, прежде чем сбежать и оставить тебя оплачивать счет, весь твой заработок в нашем театре до последнего чентезимо переходит хозяину кабачка, — продолжала она, чеканя каждое слово.

Затем на ее лице мелькнула тень ироничной усмешки:

— Впрочем, у тебя всегда есть надежда. Как только из тех пяти золотых монет, что ты так гениально закопал на Поле Чудес в Стране Дураков, наконец вырастет дерево с золотыми монетами вместо листьев, ты сразу станешь несказанно богат и обретешь свободу.

— Какая же ты злая, Мальвина! — вырвалось у Буратино. В его глазах вспыхнула обида, а губы затряслись. — Ты просто бессердечная!

— Если тебя что-то не устраивает, — ледяным тоном отрезала Мальвина, поправляя локон, — завтра же синьор Карабас-Барабас с большим удовольствием отзовет свое поручительство. И ты ровно через час вернешься в сырую долговую тюрьму к крысам и железным кандалам. Выбирай.

Буратино отшатнулся, словно от удара. На его лице отразился животный испуг. Не произнеся больше ни слова, он выскочил в коридор и с оглушительным треском захлопнул за собой дверь гримерной.