Последний эпизод седьмого тома "Царя нигилистов" (с картинками)

Любезнейшие читатели!

Выкладка восьмого тома цикла "Царь нигилистов" стартует сегодня ночью в 01:00 по мск.

А так как мне жаловались, что успели забыть, чем кончился седьмой том, выкладываю сюда последний эпизод.

"Вечером Петрашевский пил чай в компании своего друга Достоевского и его жены Марии Дмитриевны.

 - Да, Федя, ты прав, это необыкновенный юноша, - сказал он. – Никого из молодёжи Иркутска, даже близко нельзя поставить. А ведь те, кто там ходил за мною, считаясь моими учениками, были значительно старше. И он совершенно наш! Правда, скептичен по отношению к фурьеризму, но совсем не безнадёжен. 

- Я тоже скептичен к Фурьеризму, - улыбнулся Достоевский. – все эти западные теории не имеют к нам никакого отношения. У нас в общине, в артели и круговой поруке давно уже существуют основы, куда более нормальные, чем в учениях и Сен-Симона, и Фурье, и их школы. 

- Александр Александрович вообще ни в какую общественную собственность не верит, в том числе, в общину. 

- Он не знает, - возразил Достоевский. – Но я тебе уже говорил, что жизнь в фаланстере представляется мне ужаснее и противнее всякой каторги.

- Ты тоже не знаешь, - насупился Петрашевский. – Князь ругает социализм и предлагает иногда вещи совершенно социалистические.

И он рассказал другу о концепции Безусловного Базового дохода.

- Как-то не верится в благотворность раздачи денег, - заметил Достоевский. – При нашем пьянстве и легкомыслии…

- Мне тоже кажется, что дать еду и одежду разумнее, - сказал Петрашевский. – Но не безнадёжен, нет. Подарил мне свои рукописи, пообещал восстановить библиотеку, возмущался сожжением книг.

- Будущее не предсказал?

- Нет. Но почему-то назвал святым Томаса Мора.

- Значит канонизируют, - сказал Фёдор Михайлович. – Он ни разу не ошибался. Мне пересказывал ненаписанные главы из моих воспоминаний о каторге и сказал одну странную вещь… но не будем об этом.

- Мне сказал, что стоит обратить внимание на немецкий социализм, - заметил Петрашевский.

- Обрати, - посоветовал Достоевский. – Там, наверное, что-то новое появилось.

- Разве что Карл Маркс. Но у него мало работ и он малоизвестен. Только «Нищета философии».

Петрашевский пожал плечами.

- Всё равно придётся с этим разбираться. Он попросил меня прочитать ему курс лекций по европейскому социализму.

- Не дадут.

- Думаю, он найдёт способ. Ты бы видел, как он водит за нос своего гувернёра!

- Значит, будет водить за нос тебя.

- Зачем? Я не собираюсь ограничивать его свободу.

- А личную судьбу он тебе не предсказал?

- Даже не пытался.

- Может, забыл. Ты у него спроси. Он разрешил писать?

- Даже просил об этом. Но по-английски. 

После ужина Петрашевский написал полушутливое письмо:

«Ваше Императорское Высочество!

Достоевский от вас в восторге, но удивлён, что вы не стали предсказывать мою судьбу. Вы её не знаете? Он говорит, что вы никогда не ошибаетесь».

Ответ пришёл утром. На английском, естественно.

«Любезнейший Михаил Васильевич!

Я не могу больше предсказать вам судьбу, потому что я её изменил. Вы должны были умереть в маленькой сибирской деревне, недалеко от Минусинска, так и не добившись ни пересмотра дела, ни возвращения в Петербург. 

Вас должны были похоронить за церковной оградой, как умершего без покаяния. 

Спустя десятилетия после похорон на вашу могилу должен был прийти человек, тоже сосланный в ту же деревню за революционную деятельность. 

Из почтения к вам этот человек стал бы ухаживать за вашей могилой. 

Но больше всего я не хотел, чтобы его кровавые руки касались её земли! Потому, что этот человек, ещё спустя годы, стал бы одним из самых жестоких палачей будущей победившей революции.  

Я даже помню его имя…».

"Руки в крови" ИИшка несколько буквально понимает :))