Глава 21. Невеста Теодора д’Аркенхаузер-и-Ангелос. Кусочек из книги

отрывок из книги...скоро будет доступен.

Три дня прошли быстро.

Мила почти не помнила их. Платье Хионии висело на плечиках в шкафу — готовое, ждущее. Тиара дома Аркен лежала в коробке. Перстень — на тумбочке. А в голове — одна фраза. Маг сказал её. Все услышали. Все запомнили.

«Невеста Теодора д’Аркенхаузер-и-Ангелос. Наследного герцога дома Аркенхаузер-и-Ангелос».

Мила не знала, что делать с этой фразой. Она была слишком большой. Слишком тяжёлой. Как платье дома — красивое, но чужое. Она носила его. Но не знала, её ли это.

Она не надела перстень. Не могла. Пока. Слишком много вопросов. Слишком много «почему». Почему он не сказал? Почему она узнала при всех? Почему это решили за неё — без неё?

Она написала ему. Одно слово.

Почему?

Ответ пришёл через день. Через Тиля. Лист был сложен вчетверо. Почерк — его. Кривой. Рука дрожала. Но слова — его.

Мила.

Я не сказал тебе. Я боялся.

Боялся, что ты испугаешься. Что решишь, что тебя покупают. Что это — не любовь, а сделка. Что я — как Прованский. Что я хочу тебя не потому, что ты — ты, а потому, что ты — что-то, что можно получить.

Я поставил печать. Я написал «требование». Я назвал тебя невестой — в письме отцу. Задолго до того, как ты приехала. Я не спросил тебя. Я знаю. Это было неправильно.

Но я не мог иначе. Потому что если бы я спросил — ты бы сказала «нет». Не потому, что не хочешь. А потому, что боишься. А я не хотел, чтобы ты боялась. Я хотел, чтобы ты знала: ты — не случайность. Ты — не ошибка. Ты — не «девочка из Марна», которую я пожалел. Ты — та, кого я выбрал. Сам. Давно. Навсегда.

Я не прошу прощения. Я уже просил. Я просто говорю: это правда. Я хочу, чтобы ты была моей женой. Не потому, что так надо. Не потому, что так решили. А потому, что я не могу иначе.

Если ты не хочешь — скажи. Я пойму. Я приму. Я отпущу. Но если ты хочешь — я буду ждать. Сколько нужно. Где нужно. Как нужно.

Я вернусь. Я обещал. Я держу.

Т.

P.S. Посмотри на нить. Я смотрю на неё тоже. Мы смотрим вместе.

Мила прочитала. Дважды. Трижды. Потом — сложила. Убрала. Посмотрела на перстень.

И — впервые за три дня — заплакала. Тихо. Без всхлипов. Просто слёзы.

Дворец. Главный зал. Бал

Селеста смотрела на неё. Долго. Потом — улыбнулась. Не холодно. Не оценивающе. Просто — улыбнулась.

— Леди Милена, — сказала она.

— Ваша светлость, — сказала Мила. Голос — ровный. Не дрогнул.

Селеста чуть наклонила голову. Потом — посмотрела на Вальтера. Тот кивнул. Один раз. Коротко.

— Мы рады видеть вас, — сказала Селеста. — В нашем доме. В нашей семье.

Мила смотрела на неё. Молча. Потом — кивнула.

— Благодарю, — сказала она. — Ваша светлость.

Селеста улыбнулась. Потом — повернулась к Вальтеру. Тот встал. Подошёл. Взял жену за руку. И — сказал:

Мила смотрела на него. Молча.

— Добро пожаловать в дом Аркен, — сказал Вальтер. — Как невеста. Как своя. Как дочь.

Тишина.

Потом — Мила кивнула. Один раз. Коротко. Как кивают тем, кого уважают.

— Благодарю, — сказала она. — Ваша светлость.

Он поднял руку. Знак. Музыка заиграла. Приём продолжался.

....

Музыка заиграла.

Не «Шаг монарха». Не церемониальная. Другая. Живая. Быстрая. Та, под которую танцуют, когда формальности кончились. Когда можно просто — быть.

Мила стояла спиной к залу. Смотрела на мать. На отца. На то, как они держатся рядом. Как Хиония поправляет Маркусу воротник. Как Маркус чуть улыбается. Как они — вместе. Как семья.

Она не видела, что происходит позади.

Она увидела только лицо матери.

Хиония смотрела не на неё. Не на Маркуса. За её спину. И — улыбалась. Тихо. Уголками губ. Как улыбаются, когда видят что-то, чего ждали.

Мила нахмурилась.

— Мам?

Хиония не ответила. Только чуть кивнула. Едва-едва. В сторону — за спину Милы.

Мила хотела обернуться. Не успела.

Её подняли на руки.

Она не поняла — как. Не поняла — когда. Просто в один миг пол ушёл из-под ног, и она оказалась в воздухе. В чьих-то руках. Крепких. Тёплых. Знакомых.

Она вскрикнула — тихо, коротко. Потом — засмеялась. Потому что поняла. По запаху. По рукам. По нити.

Тео.

Он держал её на руках. Крепко. Как держат что-то, что боялись потерять. И — смотрел на неё. Снизу вверх. Смеющимися глазами. Живыми. Настоящими.

— Ты, — сказала она. — Ты как здесь? Тебе же нельзя. Протокол. Приём. Все смотрят.

— Знаю, — сказал он. — Плевать.

И — закружил её.

Прямо там. В тронном зале. Перед тронами. Перед государем. Перед знатью. Перед всеми домами.

Мила засмеялась. Громко. Не по этикету. Не уголками губ. По-настоящему. Так, как смеялась в старом доме. В мастерской отца. В переулке за аптекой. Как смеялась — с ним.

Он кружил её. И она — кружилась. Платье всех цветов развевалось. Венок — сбился. Волосы — из пучка. Плевать.

Зал замер.

Гости смотрели. Дома. Лорды. Леди. Селеста — с трона. Вальтер — рядом. Аделина — у колонны. Хиония и Маркус — сбоку. Все — смотрели.

А Тео — кружил её. И — смеялся. Впервые за всё время. По-настоящему. Как мальчишка. Как тот, кто выжил. Как тот, кто вернулся.

Мила обхватила его за шею. Прижалась. И — почувствовала. Нить. Тёплую. Тугую. Она лежала ровно. Наконец. Совсем.

Он остановился. Не отпустил. Держал. Смотрел на неё. Долго.

— Я вернулся, — сказал он тихо.

— Знаю, — сказала она. — Я чувствовала.

Он поцеловал её. Тихо. При всех. Не думая о протоколе. Не думая о том, что скажут. Просто — поцеловал.

Зал выдохнул.