Бабочки

Вел Килмер, мастерски переодевшийся в Моррисона, обзывал себя змеем, творил дичь, упарывался в грибы и обожал вещества. У них там тогда грохотал Вьетнам, бушевали антивоенные митинги да дети цветов. У нас имелись лишь правозащитники с матерями.

Солдатскими, само собой, матерями, и где те оказывались настоящими, где были так себе, на чьём-то содержании, не иначе. Но то не важно, важнее были летние удивительно яркие бабочки, порхавшие взад-вперёд на ТГ, и не замечавшие творившегося вокруг.

Баранкин был человеком, хотя оказывался и муравьём, Карик с Валей знай себе шастали в траве дремучих трав, а запоминать какие крылышки говорят о каких чешуйчатокрылых оказалось задачей непосильной, да не больно-то и требовалось, на самом деле. Бабочки, они, если красивые, везде просто красивые бабочки. И отличить капустницу от махаона сможет лишь юннат, поклонник насекомых или энтомолог, и вовсе не обязательно проездом в сторону Мадагаскара или куда там ещё плыл Ежи Штурм.

Бабочки порхали над уже сухими кустами, выжженными летом девяносто девятого и дагестанским солнцем. Мы с Младшим сидели позади лазарета, притихшего, молчаливого, налившегося пока не выветрившейся чужой болью, отмытой кровью и явственно ощутимой горечью горя на губах. Мы молчали, говорить не хотелось, солнце покалывало своей полупроснувшейся жаркой яростью, но мы-то, уманы, прятались от него за углом, в тенёчке, в сизом дымке «Ростова» от щедрот понаехавших журналюг, второй день подряд мелькавших на ТГ и никак не желавших свинтить подальше.

На ОРТ покрутили несколько выпусков с репортажем, с усталыми глазами и пыльными усами майора Чувпило, командовавшего Гребенским, Тракториста, показавшего бармалеям - где раки зимуют, доказавшего не картинно-киношную крутость всем своим обычно-мужиковским видом с поступками, и как-то очень явственно не согласившегося с потерями батальона. Майор говорил заученными правильными фразами, совершенно точно желая послать этих вот с микрофонами на все известные всем направления.

Бабочки порхали невесомо легко, перелетая туда-сюда, зеленовато-белые с почти незаметными крапинками, очень настоящие и совершенно невозможные своим глупым насекомьим спокойствием. Даже вездесущих воробьёв этим утром не виднелось, а бабочки порхали. И чем-то сладко-медово пахло из пока свежих зарослей дальше, в сторону постов шестой роты по краю ТГ.

Кавказский хребет проклюнулся и темнел-белел макушками, уже не алевшими самыми первыми утренними кусками. Кавказ не обращал никакого внимания на нас, тактическую группировку, журналистов, местных, сёла, города и остальное. Кавказ видел многое с многими и терпеливо ждал следующих постояльцев, а уж какие случатся, такие и случатся.

Год назад заканчивался курс молодого бойца. Пацаны начали разъезжаться по учебкам, по подразделениям ещё не торопились, всё стало привычным и настраивало на спокойный лад. Все понимали скорое отбытие к диким дембелям полка, конец какой-никакой, а хорошей армейки с уже привычными нарядами, стройкой, лесоповалом, садами и прочей ботвой. Все всё понимали и прятались от понимания точно страус из мультфильма с их:

- Эй, птичка, летим со мной, там столько вкусного!

- Столько?

- Нет, столько! Уа-а-а!

Штаб не прощал дежурным только отсутствие воды в термосе, пыли на полу и грязи на входе. Раскусившие простые истины легко справлялись со всем и потом требовались обратно каждые три-четыре дня. Такой себе загас, но мы со Старым точно не были против. Старый скорешился с молодым прапором, приехавшим на помощь убывающим офицерам и проигрывал Старому в козла, раз за разом снабжая нас «Нашей маркой».

Лестница, сваренная из труб с уголками, прятала свою пожарную безопасность в самом конце коридора второго этажа. Где-то перед ней заканчивалась вода в ведре, запас терпения на дежурство и добрые мысли о скором будущем. Заканчивались, но мы справлялись, не забивая и не косяча, не подводя замка Стёпу, уже мажущего лыжи в Дагестан, ждущий и нас с свой первый выезд.

- Пошли, художник, - говорил Старый, выходя под утро от прапора и мягко хрустя слюдой самой главной армейской валюты лихих девяностых, тёмных перестроечных восьмидесятых, да и всех прочих военных времён.

Солнце наплывало со стороны дома, хотя это просто казалось нам в глупых мечтах грустных дурней, скучающих по свободе, сну, девам и родительской любви. Солнце наплывало, день начинался, до дембеля оставалось почти два календаря без проколов, три-четыре сношенных комка, столько же сапожищ, пара берц, пара кроссов, если повезёт, овса на полтабуна, масла на три стодневки, патронов на сколько хватит, бессонных ночей по самое не балуй и много прочего, вместе с этими самими бабочками, порхающими перед глазами в тепле раскочегаривающегося очередного совершенно не ласкового этим летом Дага.

Бабочки порхали и, наверное, полное отсутствие мыслей, одно простое желание – закончить бы всё это, было вполне нормальным. И вряд ли мы с Младшим сильно отличались этим от пацанов первой Чечни с «Умирали пацаны страшно», пацанов Афгана с «В Афганистане, в Чёрном тюльпане» и даже янки-хей-гайз Вьетнама с «Беги через джунгли», не говоря о Змее Моррисоне, Элвисе и остальных Литтл Ричардах.

У них, надо думать, тоже имелись бабочки перед глазами. Наверное.