Воспоминания Турова В.С. о царских и советских временах. Часть 3.

Туров Владимир Семенович

Родился в 1920 году в Брянской области. Деревня Большой Крупец Выгоничского района.

С большой теплотой вспоминаю и Веру Ивановну — учительницу немецкого языка. Она была добра, требовательна, и тоже спасала меня от дурных мыслей. Со мной же там целая история приключилась.

Когда мы только переехали в Славинскую, там на площади возле школы стоял храм. И нам местные всё время говорят: «Ветиля! Ветиля!» Я не пойму никак, спрашиваю: «Что это такое?» Они так на меня смотрят… Там же до этого всё преподавание велось на украинском языке. А это они рассказывали, откуда колокола сбрасывали. Оказывается, колокола они сбрасывали не по приказу. Когда-то раньше станичники собрались, поехали в Турцию и привезли оттуда золотые вещи для храма, наряды священнику, и цепи, чтобы в храме повесить люстру. Какую-то вазу золотую для причащения. Но в начале 30-х годов этот поп снял эти золотые цепи, эту вазу, и всё убрал. Казаки возмутились, а он не отдаёт. Они его чуть не растерзали… Его обвинили, милиция арестовала, а кто-то из районного руководства посоветовал: «Да закройте вы эту церковь! Зачем она вам нужна?» И жители её сами и закрыли.

Когда мы приехали, окна уже выбиты, решётки сняты, и мы с Петькой решили залезть туда, посмотреть. В одну лунную ночь полезли, а там церковные книги. Большие, толстенные, в медных окладах, с цветными рисунками. А иконы, какие красивые… Большая Богородица на стекле нарисована. Мы взяли три книги, еле-еле дотащили к себе, связали, и положили в сарай. Прикрыли соломой, чтобы мать с отцом не увидели.

Потом я стал пробовать их читать, а они же на старославянском, не могу… Как-то мать увидела: «Что это такое? Ты чем занимаешься?» Я рассказал. Она ушла по своим делам, а я остался один. Тут приходит сосед – казак, вроде Петром звали. Посмотрел: «Ты чего делаешь?» — «Да вот, читаю, но не получается…» – «Ничего, я тебя научу!», и стал приходить по вечерам, учить меня. Через какое-то время я уже мог читать на старославянском, да так увлёкся этим чтением, что начал верить. Поверил, что Бог есть… Перед сном дерюгой накрываюсь, чтобы никто не видел, перекрещусь. Даже больше скажу. Если бы мне тогда кто-то сказал, что бога нет, я бы покончил жизнь самоубийством. Это совершенно точно!

И когда мы переехали в Петровскую, я продолжил чтение этих книг. Мне было очень интересно. И вот в один из дней, уже на закате, читаю одну из этих книг. Мать занимается хозяйством, а Петька чего-то в школе задержался, я один сижу. Потом решил куда-то пойти. Только открываю дверь из хаты, а там стоит ангел в белом, крыльями помахивает, и говорит мне: «Тебе жить до двадцати пяти лет…» Я как хлопнул дверью, заскочил в хату, мать увидела, что я в таком состоянии: «Володька, что с тобой?» А я ничего не могу сказать. Абсолютно…

Об этом она рассказала старшей сестре, а та видимо рассказала классной руководительнице. А Клавдия Васильевна была очень опытная, ещё с царских времен преподавала. И через несколько дней она мне говорит: «Володя, зайди ко мне после уроков!» Захожу, она и говорит: «Вот что, ты хорошо декламируешь, выучи вот это! Потом в классе прочитаешь», и даёт мне стихотворение Горького «Буревестник». А когда срок подошёл, она говорит: «Меня завтра не будет, так что без меня прочтёшь».

После этого Клавдия Васильевна стала часто приглашать к себе, подготовиться к читке. Потому что в школе ежемесячно проводились вечера. Кто станцует, кто песни поёт, а я всегда читал одно-два стихотворения.

А муж её — учитель истории, которого мы все обожали, заходит, когда мы с Клавдией Васильевной занимаемся, и начинает рассказывать какие-то истории про македонцев, про других, но про бога никогда ни слова. И я думаю, как же так, если бог всезнающий, всеведающий, то, как же он допустил до этой вот революции? Значит, он не всё знает? Зачем же он устроил Содом и Гоморру? Зачем он потоп допустил? А зачем Ною пришлось набирать каждой твари по паре? Значит он не всеведающий? А зачем он посадил древо познания, если нельзя было вкушать плоды с него? Если он всеведающий, то должен был понимать, что Ева пойдёт на это. Вот тут я призадумался и пошли сомнения…

Потом учительница немецкого языка попросила: «Володька, зайди-ка сегодня к моей младшей сестре, у неё что-то с математикой не получается». Я думаю: «Так и у меня тоже с математикой не особо… Другое дело литература, история», но стал с ней заниматься. И это при том, что я по горло был занят домашними делами. Много времени отнимали полевые работы, а после занятий в школе полдня пас 89 коров своей колхозной бригады.

Лишь много позже я понял, что таким образом учителя меня специально отвлекали от этих церковных книг. Специально нагружали, и тем, и этим, и в драмкружок меня записали, лишь бы у меня не оставалось времени на посторонние мысли. Я всё время был занят, занят, занят… Всю жизнь я благодарен этим честным и добрым людям. За их мудрое, тактичное и умелое воспитание.

А сами родители у вас набожные были? Допустим, церковные праздники в семье отмечали?

Конечно, отмечали. Праздник Пасхи, например, мне запомнился одним из самых ярких, радостных праздников. Но это и неудивительно, ведь его отмечали, когда уже наступала весна, таял снег, на подсохших полянах и лужайках можно было поиграть с ребятами в чехарду, померяться крепостью своих пасхальных яиц, побегать, почувствовать нежное тепло весеннего солнца. И самое главное, можно было ни о чем не думать и быть абсолютно свободным от любых повседневных, нудных и трудных обязанностей по хозяйству, которых у каждого ребенка было очень много. Но расскажу вам вполне показательный случай.

Году, наверное, в 23-м, перед Пасхой, в субботу, рано утром, еще до рассвета, мама разбудила нас: Петьку, Марусю и меня. Заставила умыться, подала каждому чистые рубахи, штаны, новые лапти, онучи и велела переодеваться. А отца начала упрашивать дать лошадь, чтобы отвезти нас на причастие в церковь. До неё от нас было четыре километра. Но отец отказал: «Не дам коня на разные там безделушки! Пусть хоть сегодня отдохнут». Сколько не просила мать, но он стоял на своём: «Пусть лошади хоть один день отдохнут! А исповедовать и причастить и я могу не хуже твоего попа». Как ни умоляла, ни плакала мать, отец подводы так и не дал.

Тогда мать разулась и нам велела. Онучи и лапти повесили на шею, штанишки закатали, и гуськом за мамой, тронулись в дальний путь. По дороге идти было грязно. Ещё много лежало на луге нерастаявшего снега, стояли большие лужи, которые тоже приходилось обходить. Через особо грязные участки и большие лужи меня, как самого маленького, мама переносила сама. Так мы пришли в Малфу.

Напротив церкви, через дорогу жила старшая сестра отца. Зашли к ней в избу, помыли ноги в лохани, обулись. Но выйдя на улицу матери опять пришлось выбирать места, по которым можно пройти до церкви, не особенно испачкав лапти. Через самые грязные места мама переносила сначала меня, потом Марусю, и Петьку, который через некоторые лужи мог перешагивать и сам. Перебравшись до церковной ограды, мама перекрестилась на церковь, осмотрела нас, и предупредила, что истратить пять копеек мы можем только после причастия и богослужения. И показала нам продавца, стоявшего за лотком с конфетами, пряниками и другой мелочью.

Этого продавца я узнал. Это был старьёвщик Лазарь Моисеевич, который в своих поездках по деревням нашей округи почти каждую неделю ночевал у нас. Спал на полу вместе с нами, а утром едет в свою Малфу. Кстати, в своё время мой отец спас его. Когда в Гражданскую по стране прокатились еврейские погромы, они с Украины дотянулись и до нас. В то время он со своей семьёй ночевал в нашей хате, а днём уходили в шалашик. В последний раз я его видел в Брянске уже после войны. Старший брат меня повёл: «Сейчас мы встретимся со старым знакомым!» Оказался этот Лазарь Моисеевич. Постарел уже, конечно.

В общем, мама завела нас в церковь, где уже шло богослужение. Поставила нас вперёд, а сама встала ближе к правой стороне алтаря, где стояли дети со своими мамами. А с левой стороны стояли мужчины.

Богослужение мне казалось нудным, заунывным пением, абсолютно непонятным и очень долгим. Мы, дети, пытались переговариваться, вертеться, но мама одёргиванием, шлепками, а иногда и подзатыльниками пыталась нас удерживать, чтобы мы стояли тихо. Сама она, как и другие женщины, крестилась, что-то шептала. Помню, что я, как самый маленький, больше уже не мог выдержать, т.к. мне захотелось «по-маленькому». Мама, наклонившись ко мне, тихо прошептала: «Зайдёшь за церковь, а потом сразу возвращайся. А то скоро начнётся исповедь».

Выйдя из церкви и проходя мимо Лазаря Моисеевича, остановился у его лотка. Он узнал меня, поздоровался и, узнав, зачем я вышел из церкви, указал мне дорогу.

Возвращаясь в церковь и, проходя мимо лотка Лазаря Моисеевича, я уже просто не мог, не в силах был не остановиться перед невиданными мной сладостями, не соблазниться хотя бы пряником. Забыв о запрете мамы, ничего не есть до причастия, я переминался с ноги на ногу перед лотком под взглядом стоящего напротив Лазаря Моисеевича. В конце концов, он спросил меня: «Ну, что бы ты хотел взять?» Я пальчиком указал на лежавшие пряники и достал из кармана портков пятак, который дала мне мама.

Получив от Лазаря Моисеевича пряник, я тут же с жадностью съел его. Это была такая вкуснятина, которой я ни разу не пробовал! Пряники действительно были вкусные, тем более мы с вечера ничего не ели. Ведь по религиозному обычаю перед исповедью и причащением кушать совсем нельзя. Но я с ужасом вспомнил об этом, лишь когда получал две копейки сдачи. Я же ещё не причащался!!! Я согрешил! И сейчас поп об этом узнает! Что же со мной будет?..

Вернувшись в церковь и протолкавшись к матери, я тихо и спокойно стал слушать молебны, завывания. Наконец началось исповедование, на которое наша мама постаралась протолкнуть нас в числе одних из первых. И первым на клирос она подняла меня.

Я сделал несколько своих шажков до священника так, будто шёл на казнь. Ведь сейчас откроется мой страшный грех, который Бог никогда не простит! И вот сейчас, сейчас поп узнает о моём грехе… Поп заставил меня наклониться, накрыл мою голову и плечи своим фартуком и начал исповедовать меня в моих грехах:

- Брал ли ты что-либо без спроса родителей?

- Нет, — ответил я.

Поп поправил меня: «Говори, «грешен, батюшка». Разорял ли ты гнёзда птиц божьих?

- Нет, — снова ответил я.

Поп уже строже потребовал: «Говори «грешен, батюшка». И снова: «Лазал ли ты в огороды к соседям?»

А какие у нас соседи, если наш двор находится далеко от деревни, почти в лесу. И я ответил: «Нет!» Тут он как стукнет меня кулаком или крестом по накрытой фартуком голове: «Говори «грешен, батюшка!»

Но рыдая, и заливаясь слезами, я уже ничего не мог говорить. Поп ещё что-то бормотал, потом снял свой фартук, заставил разогнуться и открыть рот. Продолжая плакать, заливаясь слезами и соплями, на грубое, злое требование попа открыть рот, я успел только приоткрыть, как последовал его грозный крик: «Шире!», и втолкнул мне маленькую металлическую ложечку. Да с такой силой, что содрал мне кожу с нёба. Было больно, коснувшись рукой своей губы, я увидел кровь.

Поднявшись с Марусей на клирос, мама забрала меня, начала успокаивать. Уткнувшись лицом в её колени, я испачкал кровью мамин фартук, который она была вынуждена снять, что по обычаю тех времён, считалось неприличным. Но тут я вспомнил о своём «страшном грехе», о котором поп не узнал, а значит и Бог меня не накажет, и сразу упокоился.

Домой мы вернулись далеко за полдень. Отец со старшим братьями к этому времени уже вернулись с полевых работ, и мы всей семьёй сели за стол. Но жевать пищу, даже пить воду мне, было больно из-за ободранного нёба.

Назавтра, ещё до рассвета, мама разбудила Петьку, который должен был отогнать корову пастуху и нас с Марусей. Отец уже привычно возился со своей лошадиной сбруей, а старшие братья Алексей и Василий, и сёстры Таня и Аня вернулись из церкви, в которую они носили на Всеношную освещать пасху (куличи), яйца и прочие скоромные продукты. Слез с печи и дед Евтих.

В хате было шумно и я до сих пор не могу себе представить, как отцу с матерью удавалось управляться с такой оравой, всех обуть, одеть, да и просто разместить всех в одной хате. Наша бабка жила в своей старой двухметровой хибарке, и в эту новую хату даже не заходила.

Наконец, весь скот был накормлен, коровы отогнаны к пастуху, распакованы и расставлены освещённые продукты, немного угомонились старшие братья и сёстры, рассказывающие о своих впечатлениях о прошедшей Всеношной. Прежде чем сесть за праздничный пасхальный стол, мать велела Алексею зажечь лампаду, которая висела перед иконой в красном углу и пригласила всех, стать на колени и помолиться. Нас, малышей, мать поставила на колени впереди себя. Молились ли старшие братья и сёстры, я не знаю, не видел их. А отец, перекрестившись, ходил по хате, что-то поправлял.

Нам казалось, что молитва мамы длится очень долго и Маруся начала шалить, ёрзать, я тоже никак не мог дождаться конца этого моления и вместе с Петькой начал шалить. Не прерывая молитвы, мать награждала нас затрещинами, подзатыльниками. Наконец, молитва закончилась. Отец ухмылялся, и мы все сели за стол.

Пасхальный стол! Нам казалось, всего было так много, что мы не знали с чего начинать. Наши глазёнки бегали по столу с яствами, мы даже позволяли себе высказываться, даже кое-что брать… и отцовская ложка ни разу не коснулась наших лбов.

Мать начала руководить процессом еды, а нам, малышам, подсказывать, что из еды надо брать и сама клала перед нами на стол еду. Особенно нам понравилась паска. После этого торжественного пасхального застолья каждому малышу выдали по три крашеных яйца.

На следующий день все старшие братья и сёстры ушли на Крупец гулять, мать управлялась по хозяйству у своей печи. Мы с Марусей сидели на лавочке, зашедший в хату за упряжью отец, собирался ехать на работу в поле, а брат Петька работал на скотном дворе. В это время к нашему дому подъехала подвода, и в хату вошёл поп. Перекрестившись на икону, он похристосовался и весёлым бодрым голосом спросил у отца: «Куда это ты, Семён, собираешься?» На что, продолжая собирать сбрую, отец с неудовольствием ответил: «Куда, знамо куда! В поле, весна уже, работать надо!» На это поп воскликнул: «Семён! Да на тебе креста нема, что ли? Всего второй день Пасхи, а ты работать. Грех ведь!» Отец сгоряча выкрикнул: «А этих, — показывая на нас, — что, ты будешь кормить, что ли?»

В это время в хату вошёл Петька, но увидев в хате попа, растерялся. А поп продолжает: «Вот и сын у тебя нехристь. Не только не подошел под благословение к батюшке, а и картуз даже не снял с головы». Петька рывком стащил с головы фуражку и не мог ничего сказать.

Поп снова, обращаясь к отцу, сказал, что он приехал собирать пожертвование «на храм божий»: «… и ты, Семён, тоже должен дать на храм из своего хозяйства!» На что отец сразу же ответил, что ничего он ему не даст. Поп продолжал настаивать. Тут отец не сдержался, почти закричал: «Разве яйца, крупы и сало нужны храму Божьему?! Это надо тебе! Но у тебя всего этого и так полно с избытком! Я же видел, когда ремонт делали, сколько у тебя всего этого в подвале! Ты же ещё то не пожрал! А у меня и десятой доли той нет, и упрекаешь меня, что я еду работать!», и всё в таком духе… Но поп настаивал на своём. Мать рыдала, потом не выдержала, подошла к отцу, стала умолять: «Семён, ну у нас осталось там, в кубле, несколько кусочков сала, отдай его!» Отец ещё более рассердился, оттолкнул мать: «Ты с ума сошла! Пахота, посевная, а чем ты будешь детей кормить?! Ничего я ему не дам! Он даже в пост жрал мясо! Я же видел!» Мать убежала за печку на кровать, а поп, в конце концов, сказал: «Ладно, Семён! Богоугодное дело никогда делать не грех. Поезжай и работай с Богом!», и вышел из хаты…

Но этими поборами он одолевал каждую осень и весну, и отвязаться от него было невозможно

Это тот самый поп, про которого вы уже упоминали?

Он самый… В 1927 году, чтобы ничего не досталось советской власти, он просто сжёг церковь со всей документацией, а сам ушёл в лес, в банду… Его семья с детьми ещё долго жила в Малфе, но потом куда-то уехала. Вот такая была жизнь, такие люди…

Почти все ветераны мне рассказывали, что ближе к войне чувствовалось, что жизнь стала заметно лучше.

Ну, в материальном плане жизнь улучшилась, действительно, ближе к войне. Но ведь ещё до этого советская власть принесла большие изменения в нашу жизнь, и люди это понимали. Взять ту же ликвидацию безграмотности, например. Ведь у нас в округе почти все были безграмотные, и когда мы с Петькой пошли в школу и освоили грамоту, то стали учить и своих родных. Дед Евтих, правда, отказался учиться. Отец, можно сказать с интересом учил буквы, успешно складывал слоги и даже начал читать по Букварю, но ему просто некогда было заниматься. А мать постоянно была занята по хозяйству, и её мы не научили даже расписываться.

Когда в 1925 году в бывшем барском имении открыли школу, туда часто приезжали разные уполномоченные, руководители из волости, из района, собирали мужиков, и читали им доклады, лекции и проводили беседы, рассказывали о жизни, которую несёт с собой советская власть. А иногда привозили кино — «Живые картины», как их называли на деревне. Мы хоть и жили почти в четырёх километрах, но почти на каждое такое мероприятие ходил отец, старшие братья и сёстры, а на «Живые картины» и мы с Петькой.

В селе Малфа, в сельсовете тоже проходили встречи, беседы и всё это в вечернее время. А приезжающие из Брянска комсомольцы по вечерам проводили занятия с молодёжью старше пятнадцати лет по ликвидации неграмотности. И учили не только читать и писать, но и как лучше украсить избу, что лучше и вкуснее приготовить. На все эти беседы, сходки мужики, да и бабы, как их тогда называли, шли с большой охотой. Мои старшие братья и сёстры с удовольствием посещали эти вечера. Помню, сколько же радости у них было, когда они возвращались домой, и своим смехом, рассказами будили нас, а мама никак не могла их успокоить, унять. Эти занятия приносили не только плоды в обучении грамоте, но и расширяли кругозор той забитой безграмотной молодёжи в познании жизни, в стремлении Советской власти построения коллективного хозяйства, социализма, воспитывали ЧЕЛОВЕКА!

Даже встречу Нового года к нам в Малфинскую волость принесли эти комсомольцы. Ведь до этого Новый год воспринимался как что-то нехорошее, тягостное, и этому была своя причина.

И дед Евтихий, и отец, да и остальные всегда с ненавистью рассказывали, как баре сгоняли всех крестьян праздновать новый год. Сами помещики с гостями веселились в натопленной усадьбе, а крестьяне с вечера до утра, на морозе и стуже, в своих стареньких сермяжках и в рваных, продуваемых ветром кожушках, мёрзли под господскими окнами, но обязаны были петь, плясать и веселить своих господ. И это «веселье» было обязательно для всех крестьян, от мала до велика.

И только вот эти комсомольцы открыли нам радость этого праздника. Научили делать из газет простейшие игрушки и украшения на ёлку. С большим интересом отнеслись к вырезанию и склеиванию игрушек даже отец с матерью. До сих пор помню всеобщую радость от первой новогодней ёлки. Это был свой, поистине весёлый и счастливый Новый год. Доволен был и отец, а мама даже всплакнула от радости.

Когда у нас на ночлег останавливался почтальон, от него мы первыми узнавали, когда из Брянска в Крупец привезут «Живые картины». Эта весть быстро распространялась по домам и близлежащим поселкам: Бунинский, Преображенский. В одном из самых больших залов, где обычно занимались сразу два класса, выносились все парты, расставляли скамейки для взрослых. На полу, у самого экрана, размещались самые маленькие, за ними – кто постарше. Возле киноаппарата, к скамейке, прикручивалась динамо-машина, которую мальчишкам надо было всё время крутить. Но желающих было достаточно. И когда очередной мальчуган уставал и начинал крутить медленнее, и на экране изображение двигалось неестественно медленно, то этого мальчишку сразу же сменял новый желающий.

Звук отсутствовал. А текст с экрана надо было успеть громко прочитать кому-то из взрослых. Никогда не забуду, как показывали самый первый фильм о 1-й Конной армии Будённого. Когда лавина красноармейцев понеслась на беляков, прямо на камеру, то тут с криком вскочили не только детвора, сидевшая у экрана, но и взрослые, и в темноте чуть не переломали себе ноги и руки на поваленных скамейках… Киношнику пришлось срочно прекратить показ, пока в зале не установится порядок. И подобные «давки» случались почти на каждом сеансе, как бы киношник ни убеждал, что это только кино и ничего опасного в нём нет. Даже бывали случаи нервных заболеваний у особо впечатлительных детей. Так что в массе своей народ был тёмный, забитый и нормальной жизни просто не знал. И только советская власть дала возможность народу зажить по-человечески.

А вот допустим репрессии 1936–38 годов как-то коснулись вашей семьи или знакомых?

Лично я их не ощущал, можно сказать, они прошли мимо нас. Но всё же одного человека наша семья потеряла. И какого человека…

Младшая сестра отца Ганна вышла замуж за Якова Филимоновича Стаколкина, по-уличному – Лемешева. Видимо нареченного так за то, что его семья имела плуг с металлическим лезвием – лемехом. В наших краях это была большая редкость, у всех остальных крестьян были деревянные сохи без металлических лемехов. Замужество Ганны оказалось удачным. Яков был толковый, рассудительный и грамотный человек с деловой хваткой.

Во время I-й Мировой войны его призвали в армию, и на фронте он показал себя смелым воином. За своё умение и воинскую находчивость, Яков успешно продвигался по службе: стал младшим унтер-офицером, затем унтер-офицером, старшим унтер-офицером, а потом дослужился и до звания фельдфебеля, что соответствует нынешнему званию старшины. А за свою храбрость и воинскую доблесть он вначале заслужил медаль «За боевые заслуги», а потом был награждён Георгиевскими крестами всех четырёх степеней.

Однажды Якова с пятью солдатами послали в разведку. Под покровом тёмной ночи они скрытно переправились через реку, бесшумно сняли немецких часовых, уничтожили караул и захватили мост. За этот героический подвиг фельдфебель Яков Стаколкин достоин был быть награждённым. Но чем? Ведь он уже имел все награды, положенные нижнему чину. И тогда командование, учитывая исключительную значимость для русских войск захвата этого железнодорожного моста, решило представить фельдфебеля Стаколкина к первому офицерскому званию — «прапорщик». Так крестьянин деревни Большой Крупец Стаколкин Яков Филимонович стал офицером царской армии. По тем временам это было что-то невероятное! («На самом деле дворянский состав офицерского корпуса начал размываться ещё в ходе «Великих реформ» Александра II, когда в него стали постепенно вливаться представители других сословий. Например, генералы Алексеев и Деникин были сыновьями крепостных крестьян. К началу I-й Мировой войны менее половины кадровых офицеров русской армии были дворянами, остальные были выходцами из мещан и крестьян, духовенства и купцов. Кстати, из тех офицеров, которые во время Гражданской войны пошли служить красным, большинство было именно дворянами, которым противостояли сын казака Корнилов и дети выслужившихся в офицеры крепостных Деникин и Алексеев» — https://lenta.ru/articles/2016/05/03/imperial_army )

Дело в том, что офицерами царской армии могли быть ТОЛЬКО выходцы из дворян. И только I-я Мировая война поколебала эти незыблемые каноны царизма. Во время этой войны офицерские звания стали получать инженеры, чиновники, как их называли «разночинцы». Но, чтобы крестьянин получил офицерский чин… такого ещё не было. Ведь получение офицерского звания, автоматически производило человека в дворянство, к нему следовало обращаться «Ваше благородие». К сожалению, это облагодетельствование для Якова потом обернулось трагически.

После Октябрьской революции Яков служил в Красной Армии. Уволившись из армии в 1920 году, обустроил своё хозяйство и поставил свою баню, единственную во всей округе. Это тоже, кстати, штрих к картине жизни в то время. Но в 1931 году Якова вдруг начали вызывать в следственные органы в Почеп, и там интересовались его службой в царской армии. Но, не находя ничего предосудительного, каждый раз отпускали домой.

В 1931 году их семья вместе с нами переехала жить на Кубань в станицу Славинская. Там Яков устроился на работу в какую-то районную контору. А все Стаколкины были пристроены и обустроены на работе в коммуне «имени 1-й Конной Армии», и жили они на новом месте уважаемыми людьми, безбедно, хорошо. Все работали и учились. Но потом жена Якова – Ганна сильно заболела. Она и раньше болела, но на Кубани болезнь обострилась, и в 1936 году она умерла.

Детей у них осталось много, и Яков женился на хорошей женщине, которая стала вести домашнее хозяйство и обихаживать его детей. Но самого Якова смерть жены стала тяготить, и он решил вернуться на родину.

В 1937 году Яков со всей семьёй снова переезжает в Большой Крупец, где устроился на работу в колхоз. Но по чьему-то доносу, своих же, деревенских, Якова вызвали на допрос и арестовали. За антисоветскую агитацию, которую он якобы вёл среди жителей деревни у магазина. Каждую неделю к нему в Почепскую тюрьму поочередно ездили с передачами его новая жена или дочь Груня. Но в один из приездов Груне в свидании отказали, заявив, что никакого Стаколкина у них нет… Жена его Груне не поверила, вырвала у неё узелок с передачей, и сама помчалась в Почеп. Но и ей там ответили: «Никакого Стаколкина у нас нет!» Долго она искала его, обращалась во всякие учреждения, куда только ни ездила, но всё безрезультатно… Давно уж умерла и жена Якова, и его дети, а о нём самом так ничего и не известно…

В 2002 году ещё была жива его дочь Груня, и во время нашей встречи моя двоюродная сестра, поведала мне своё горе, что хоть перед смертью хотела бы узнать о судьбе своего отца. Да и детям своим передать правду об их дедушке.

От её имени я написал запрос в Брянское УФСБ. Ответ пришёл обстоятельный с приложением ксерокопий первых допросов Якова, где ссылаются на доносы, правда, без указаний фамилии доносчика. Там же говорится, что первый приговор для Стаколкина УП Верховного Суда СССР от 14.12.1937 года был отменён. Но потом заседание особой тройки при УНКВД по Орловской области от 15.02.1938 г. постановило – «расстрелять Стаколкина Якова Филимоновича 1889 года рождения…» Видимо, поэтому он уже и не значился в списках Почепской тюрьмы. Вот такая грустная история…

А когда я учился в техникуме в Шахтах, там громко прогремело «шахтинское дело». Там же среди руководства шахт ещё с царских времен оставалось очень много немцев. Прекрасные специалисты, инженеры старой закалки, так почти все они были тогда арестованы.

А у нас на Кубани почему-то арестовали 1-го секретаря нашего райкома партии и с ним ещё 10 человек. Он был не сельский житель, и не знал, что мы топим печки соломой. Деревьев-то нет. А он приказал, скосить всю солому на полях. Видимо, не понимал этого, и его арестовали. О нашем Петровском районе в газете даже так написали — «троцкистский район»… Но чтобы простых людей арестовывали, я такого не помню.