Немного об именах и еще кусок свеженаписанного
Автор: П. ПашкевичСейчас пишу от POV своей Серен -- Танькиной одногруппницы, бестолковой и избалованной бриттки из Диведа, на беду свою влюбившейся в плута и трикстера Родри...
Так вот, моя героиня получила это имя (подсмотренное в "Камбрийской сноровке" Коваленко) раньше, чем эльфийка из снимаемой сейчас Энди Серкисом "Охоты за Голлумом". И валлийское имя для моей героини, как хотите, куда уместнее, чем для эльфийки из Средиземья -- даже несмотря на то, что Профессор использовал валлийский язык при создании своего синдарина. А вопрос, на кой ляд вводить в толкиновский сюжет, да еще и далеко не в один эпизод, героиню, отсутствующую в оригинальных книгах, я оставлю без ответа.
Ну и самое свежее.
Слова́ Серен как раз-таки понимала: в отличие от обитателей сараев, стражник изъяснялся не на варварском наречии, а на латыни, пусть и с местным странноватым выговором. Вот только легче от этого понимания ей не было ничуть. Она смогла бы ответить стражнику на его языке, даже смогла бы завести с ним разговор, но ни за что не уговорила бы его всего лишь сойти с дороги – просто потому, что была чужестранкой. И ни славный римский род Флавиев, к которому принадлежали ее предки, ни служба ее отца при дворе верховного короля Придайна ничем бы ей не помогли.
Не удержавшись, Серен хлюпнула носом – не чтобы разжалобить стражника, а по-настоящему. Стражник и не разжалобился – просто скривился, а потом отвернулся. И никто не появился рядом с ней, не подошел, не предложил помощь... «Боже, поспеши избавить меня, – шептала она, захлебываясь слезами. – Господи, поспеши помочь мне...» А мимо через те же самые ворота равнодушно проходили люди – кто в каструм, кто из каструма, мужчины и женщины, молодые и старые, римляне в туниках и варвары в длинных балахонах... И всех их тот же самый стражник пропускал беспрепятственно: они ведь были местные!
Резкий стрекот сороки, совсем такой же, как в камбрийских садах, вдруг ворвался в сознание Серен. Оборвав молитву, она безотчетно повернулась на звук.
Сорока больше не рылась в мусорной куче. Она прыгала совсем неподалеку, всего в каком-то десятке шагов от Серен, – черная с зеленым отливом, белобрюхая, со странным синим пятном возле глаза, никогда не виданным у сорок на Придайне.
«Одна сорока – к горю, две – к веселью, три – к свадьбе, четыре – к рождению», – внезапно вспомнила Серен пословицу. Тотчас же она торопливо обвела взглядом окрестности – и сердце у нее упало. Сорока была одной-единственной – зловещей предвестницей беды.
Охнув, Серен махнула рукой в сторону сороки. Та сорвалась с земли, с возмущенным стрекотом перелетела через дорогу и, усевшись на каменный забор, приоткрыла угольно-черный клюв. Казалось, птица насмехалась над ней, и не думая улетать прочь. «Ничего у тебя не выйдет! – говорила она всем своим видом. – Судьбу не обманешь, танэд не отменишь!»
Конечно, гоняться за сорокой Серен не стала: побоялась сойти за безумную или, того хуже, за колдунью. Некоторое время она стояла и безмолвно наблюдала за коварной птицей. Затем жалобно посмотрела на стражника в безотчетном поиске поддержки – но, наткнувшись на его колючий взгляд, поспешно отвела глаза.
Но не сдалась. Что ж, раз никто не спешит прийти Родри на помощь, она справится сама!
И Серен стала действовать. Первым делом она постаралась обезвредить дурную примету – так, как это делали после встречи с вещей птицей слуги в родительском доме.
Отвернувшись от стражника, Серен неприметно плюнула на землю. Затем начертила носком башмака крест. Тихо, чтобы не услышал стражник, прошептала:
– Изыди, сатана!
И порадовалась про себя, что ее не видят сейчас ни Олаф, ни Танни.
Сорока наклонила голову, сверкнула бусиной глаза – и вдруг взлетела, замолотила крыльями по воздуху – нелепая, пестрая, длиннохвостая.