Воспоминания Турова В.С. о царских и советских временах. Часть 6.

Туров Владимир Семенович Родился в 1920 году в Брянской области. Деревня Большой Крупец Выгоничского района.

А что вы испытывали, когда убили тех первых немцев?

Мне не раз задавали такие вопросы. Но я всегда отвечаю так – мы ведь воевали не с немцами, а с захватчиками. С фашистами. Это не человек, не немец, это – враг! Повторюсь, у нас в училище во взводе было два немца, которые также как и я стали, командирами взводов.

Тут комбат вернулся от комполка и передал приказ – вести наступление вот на эти окопы. Быстро провели рекогносцировку, и отползли вглубь леса, чтобы командир роты обозначил задачи. Стоим вшестером: три командира взвода, старшина роты, политрук и командир роты. И вдруг, мы даже не сообразили, вь-и-и-ть, и отрывисто свистнув, в центр нашего полукруга шлёпнулась мина. Раздался взрыв. Старшина роты, бравый бывший фельдфебель, с криком упал и схватился за живот. Командир 1-го взвода лейтенант Юсупов, веселый, небольшого роста коренастый юноша, тоже повалился. У него весь бок изрешечён… А политрук стоит, ничего, только штаны разорваны. Я стою – ничего. Только лицо осколочками маленькими посекло, и кровь пошла. Командир роты и Жуков тоже ничего. А старшину побило осколками так, что и перевязать нельзя. Внутренности видны… Их с Юсуповым сразу на подводу и в санроту. Это были наши первые потери… Ротный говорит: «Я пойду вместо Юсупова с 1-м взводом!» В общем, начали наступать.

Наступали как на тактических занятиях, по уставу. Короткими перебежками. Наступление шло успешно, но когда до тех немецких окопов оставалось метров пятьдесят, они как открыли огонь и просто придавили нас к земле. Мы ползком, но мы же на ровной поляне, а они в окопах. Что делать? А метрах в десяти правее меня лежал политрук Кулаков. Он поглядел на меня: «Ротный молчит. Без него атакуем?» — «Атакуем! Нельзя время тянуть», — отозвался я.

Невысокий, круглолицый, он вдруг неуклюже привстал, затем поднялся в полный рост и закричал срывающимся голосом: «За мной в атаку!» Но рота, понёсшая первые потери, лежала неподвижно. И немцы молчали. Лишь политрук топтался, подняв над головой наган. – «В атаку!», снова крикнул он, и тут же схватился за живот и упал… Кажется, это ударил одиночный выстрел, а может, короткая пулеметная очередь. Я был слишком напряжен и не понял. Только я успел подумать, как бы ему помочь, он опять как-то приподнимается, хрипит: «Вперёд!» и тут ему пуля в голову… Я был просто шокирован. Многим! В том числе крайне необходимыми, но неумелыми действиями Кулакова. Он ведь старше меня лет на пятнадцать, что он делает? Он в своем уме?! По нам же шквальный огонь ведут… Понятно, что надо обязательно идти в атаку, но не так же! В атаку так не поднимают. Атаку надо подготовить.

Но понятно, что оставаться лежать нам здесь нельзя ни минуты. Промедление смерти подобно! Наш огонь почти прекратился, а огонь немцев усилился. Положение назревало критическое. По цепи я запросил: «Где командир роты?» Мне передали, что он «с группой управления на левом фланге, в кювете дороги». Но оттуда в данный момент он никак не мог никуда продвинуться. Немец отсёк его огнём, и руководить ротой он не мог. Посылаю связных – не возвращаются.

Тут ко мне подползает младший политрук со штаба полка. Тоже молодой, почти такой же «зелёный», как и я. И говорит мне: «Поднимай в атаку! Надо в атаку!» А поднять людей и повести за собой в атаку это большая ответственность. Это не одно и то же, что, скажем, повести на тушение пожара или преодоление других препятствий. Хотя мне и дано право распоряжаться судьбами и жизнями своих подчинённых, но каждый командир понимает, что он распоряжается живыми людьми, нужными ему не только сейчас, но и завтра, и послезавтра. Мысли в голове мелькали одна быстрее другой: «Что делать? Имею ли я право поднимать людей? Ведь есть же командир роты, который обязан принять на себя всю ответственность. Но сколько можно лежать? Инициатива у немцев и нас здесь просто перестреляют…» Но устав писали люди мудрее нас, только вступающих в жизнь. Они не раз поднимали войска в атаку и лучше нас знают, как это делать. И что в такой ситуации людям надо напомнить о том, что они могут в такой обстановке и забыть.

И вот тут я, не поднимая головы, скомандовал: «Рота, слушай мою команду!» И понеслось по цепи – «Слушай команду… Слушай команду…» — «Рота, подготовиться к атаке!» — «Подготовиться к атаке… Подготовиться к атаке…» Дальше командую: «Подготовить гранаты, вставить запалы! Дозарядить винтовки!» А в это время нетерпеливый младший политрук теребит меня: «Что ты медлишь? Даёшь какие-то уставные команды, на учениях, что ли?»

Наконец я скомандовал: «Рота, в атаку!» Тут все встают и пошли мы… За нами вскочила и 8-я рота, они же слышали мои команды. А у них был один помкомвзвода, я знал его по формированию, пожилой, лет за сорок уже, седоватый такой. И слышу, он кричит: «За Родину! За Сталина!» Вот тогда я впервые услышал этот клич «За Родину! За Сталина!» Подумал ещё – это же какая-то неуставная команда...

В общем, ворваться-то мы ворвались, но понимаешь в чём дело. Вот, что значит, люди призванные из запаса. Мы забросали эти окопы гранатами, и сразу проскочили дальше, побежали к деревне. Но огнём из деревни и справа нас остановили. Не положили, а остановили. Тут ещё и сзади по нам открыли огонь, немцы, которые остались в окопах. Мы залегли, но по кювету приполз один цыган с 3-го взвода и начал вести огонь по немцам в окопах. Вот это нас и спасло. Рванулись обратно к окопам. Вот тут я всё очень смутно помню. Нет, не из-за давности лет. Просто это был по-настоящему первый бой. Помню, что в окопах видел немцев, дерущихся с нашими бойцами, сам стрелял из «нагана», все кричали что-то… Но окопы очень узкие, и драться в них полутораметровыми винтовками было крайне неудобно. Тем более это же 41-й год и немцы сопротивлялись до последнего.

Наверное, мне следовало командовать, а не стрелять самому, но бой уже вступил в такую фазу, где никто никого не слышал и сам выбирал свою цель. Пять-шесть немцев, прячась в стрелковых нишах, вели беглый огонь. Нам повезло, что автомат имелся только у одного. Они успели убить и ранить несколько наших, но остановить остальную массу были не в состоянии. Люди, сумевшие преодолеть простреливаемое поле, оставившие позади погибших товарищей, переступили порог страха.

Когда у автоматчика опустел магазин, его пригвоздили штыком к стенке траншеи. Лихорадочно дергавший затвор винтовки унтер-офицер стрелял до последнего, но был втоптан в землю. Остальных закололи штыками.

Двое пулемётчиков разворачивали на треноге пулемет. В них стрелял из нагана в упор один из командиров взводов. Несмотря на ранения, они сумели переставить пулемёт, но смуглый боец, выскочивший вперёд, ударом приклада свалил одного пулеметчика. Второй упал, пробитый пулей.

Но десятка два немцев, перескочив через бруствер, отступали. Грамотно, перебежками, прикрывая друг друга огнём. За ними сгоряча кинулись наши. Упал один, второй боец. Я поймал за обмотку пытавшегося броситься в погоню парня: «Куда?! Стреляй отсюда!» Несколько фрицев остались лежать на поле, но остальные нырнули в овражек и исчезли. Хотя мы и выбили противника из траншеи, заставили его отступить, но и сами понесли значительные потери. Значит не всё предусмотрели, и не научились ещё воевать. Главная же ошибка состояла в том, что мы забросали эти окопы гранатами, и сразу проскочили дальше. Любая наука всегда даётся нелегко, а военная – тем более, дорогой ценой, жизнями людей…

Запомнилось большое число тяжелораненых. Не менее двух десятков. Те, кто угодили под пулемётные очереди, были ранены сразу несколькими пулями. Немецкие МГ-34 со скорострельностью пятнадцать выстрелов в секунду прошивали тела насквозь, дробя кости на мелкие осколки. Я впервые увидел действие разрывных пуль. Попадание в тело означало почти неминуемую смерть. Бойцы, несмотря на умело наложенные повязки, истекали кровью… Их торопливо грузили на подводы. С фланга подошёл командир роты. Глядя на тела погибших и подводы с ранеными, спросил: «Ну что, получили боевое крещение?»

Думаю, атака не удалась ещё и потому, что не было единого руководства батальоном. Нашу 9-ю роту поддержала только часть 8-й роты, которая вместе с нами пошла в атаку, а 7-я рота, находившаяся на правом фланге, вообще отстала и в атаку с нами не пошла. Но участи 7-й роты я не позавидую.

После того, как мы окопались на исходном рубеже, против левого фланга 7-й роты и правого фланга 8-й роты немцы на штыках начали поднимать белые флаги, махать ими. Наши прекратили стрельбу. Пять-шесть немцев вылезли из окопов и, стоя на бруствере, воткнули штыки своих винтовок в землю, что-то кричали и махали руками. Поднялись и наши красноармейцы. А старший сержант, помощник командира взвода, пожилой еврей, хорошо понимая по-немецки, начал с немцами разговаривать и двинулся к немецким окопам. Решив, что немцы хотят сдаваться, поднялась вся рота и лавиной двинулась за старшим сержантом. Немцы подпустили их метров на пятьдесят, попрыгали в свои окопы и открыли по этой толпе огонь со всех видов стрелкового оружия. Рота залегла, но очень многие остались лежать навечно…

Вечером, командир батальона, видимо, желая всё-таки выбить немцев из окопов, вызвал меня к себе и поставил задачу, произвести разведку с целью установления возможных проходов в обороне немцев справа в лесу.

Построил взвод, как и положено по уставу, для действий в лесу, двинулись вперед. Глубоко в лесу немцев действительно не было, но когда подошли ближе к поляне и деревне, они нас подпустили почти вплотную и открыли огонь. К счастью, взвод вернулся без потерь.

Доложил обо всём командиру батальона, а уже на рассвете батальон снялся и, пройдя по лесу скрытно несколько километров на запад, вышел на опушку вспаханной полосы, а за ней невспаханное поле. Помню, было туманное раннее утро, мелко моросил дождик. Мимо проходил знакомый лейтенант, и он рассказал мне, что вчера погиб Костя Каркашадзе. Что-то ещё рассказывал, но я словно оглох… Погиб мой сокурсник, с которым я учился в одном отделении в училище. Прекрасный товарищ, юморист, вспыльчивый, но отходчивый весельчак…

Тут пришёл приказ наступать, а утро туманное, ничего не видно, и мы, по сути, без боя вошли в село Красное. Село оказалось совершенно пустое, немцы уже бежали. Пустые окопы, блиндаж. В домах никого из людей нет. Немцы всех угнали с собой. И вдруг сзади из кустиков бежит старичок: «Товарищ командир, сюда! Скорее сюда!» Я ничего не понял, но со своими связными побежал за ним. Там лужайка такая, и на ней из песка торчат две пары голых ног. Мне даже вначале показалось, что пальцы этих ног ещё шевелятся…

Быстро стали откапывать, и откопали два обнаженных тела. Старичок показывает: «Вот этот – тракторист, а этот комбайнёр. Им и по восемнадцати лет ещё нет…» А на всю спину и грудь у них вырезаны огромнейшие звезды, и в ранах виднелись белые рёбра и лопатки… И закопали их ещё живыми вниз головой… Мы были поражены. Ведь немцы в своих листовках пишут, что они воюют не с народом, а с коммунистами. А это же мальчишки по сути дела. Вот так мы впервые увидели настоящее лицо фашистов. Тут уже никаких агитаций и никаких слов не нужно… Поэтому мы не называли немцев солдатами. Для нас они были фашисты, гансы, фрицы, а звание «солдат» они не заслужили. И те из немцев, кто считает, что армия Вермахта состояла из солдат, и гордятся своим ветеранским прошлым, пусть они вспомнят эту деревеньку Красную…

Наступление продолжалось, мы вышли далеко в поле за селом, но там немцы нас остановили. Мы получили приказ – «Закрепиться!» Тут небо уже прояснилось, видимость улучшилась, и мы занялись организацией обороны. Мой 2-й взвод оказался самым крайним. Слева в 150–200 метрах проходила железная дорога, а сзади и слева – железнодорожный мост. Здесь и дальше никого из наших войск не было, поэтому пришлось принимать меры, обеспечивающие безопасность обороны. Я выставил дозор к железнодорожному мосту, и постоянно высылал дозоры и разведку на своём незащищённом левом фланге. Вся балка, по которой протекала речушка, заросла высоким кустарником, который за железнодорожным мостом оказался, заминирован немцами. Немцы там установили не только противопехотные мины, но и как сейчас говорят – «растяжки». Хитроумно замаскировали тоненькие проволочки, скрепленные с обыкновенными ручными гранатами. Чтобы хорошо изучить свой открытый левый фланг, я лично пошёл в разведку и увидел там сплошное переплетение этих тончайших нитей. А внизу, после дождя что ли, тут и там высовывались едва заметные усики. Для неосведомлённого человека они просто незаметны. Но это были страшные для пехоты шпринг-мины — «прыгающие» мины. При нажатии на эти усики или натяжении проволочки, мину подбрасывало более чем на метр, и только тогда взрывалась. При взрыве сотни металлических шариков и осколков, поражали всё живое в радиусе до 30–40 метров.

Помню, что на опушке кустарника валялись отдельные трупы, зато весь склон поля был усеян трупами наших бойцов… Увидев на петлицах одного из них два кубика, я перевернул его и достал из кармана гимнастёрки документы. Хотел забрать и из другого кармана, но тут по нашей разведгруппе открыли ружейно-пулемётный огонь. Пули падали совсем рядом, и мы, что есть силы, бросились к кустарнику. Но если бы мы не разведали раньше, что он заминирован, то непременно стали бы жертвой своей опрометчивости. Как ни манила нас эта балка своими зарослями, но мы предпочитали продвигаться на полуоткрытой местности. Позже, став командиром 9-й роты, я посылал своих бойцов на усеянное трупами «поле смерти», чтобы собрать документы и медальоны убитых.

В батальон прибыло пополнение, и мне прислали 12 молодых адыгейцев. То ли для усиления левого фланга батальона, то ли посчитали, что раз я жил и учился на Северном Кавказе, то буду для них более удобным командиром. Так, одним отделением я и поставил их в оборону на левом фланге. Они почти совсем не разговаривали по-русски, но я запретил им говорить на своем языке в ночное время. Категорически! Потому что немцы производили разведку, не раз появлялись вблизи наших окопов и даже у нас в тылу. А наши бойцы ещё не привыкли отличать немецкий язык от других языков, и в темноте адыгейцы рисковали быть подстреленными.

Началась более-менее позиционная война, немцы стреляют, мы отвечаем. Время от времени, обычно утром и в полдень, нас обстреливали из батальонных 81-мм миномётов. Противная вещь. Мины с близкого расстояния летели почти отвесно, и хотя прямые попадания в окопы случались не часто, но эффект от миномётного огня был жутковатый. Я видел результаты таких попаданий. Одного бойца из соседней роты превратило в месиво, изрубленное осколками… Другого солдата выкинуло из окопа, ноги разлетелись в разные стороны. Смотреть на исковерканный низ живота было жутко…

В один ясный день в конце августа командир роты Пелех вдруг говорит мне: «Научи меня стрелять из миномёта!» И под вечер мы с ним взяли один миномёт и лоток с минами, и с бойцом миномётного отделения, ушли влево от роты за железнодорожный мост по западному склону балки, который немцами заминирован не был. Установили в этом овраге миномёт. Я показал, как устанавливать, как наводить. А мои бойцы одно слово, что миномётчики. За то короткое время их просто нельзя было обучить. Не то, что хорошо стрелять, мину нельзя доверить. В общем, показываю, объясняю, и прицелились примерно в то место, где у немцев стояла арбатарея, которая накануне буквально изрешетила наш левый фланг. Я ни разу ещё не видел фугасных снарядов в действии, а тут на себе его прочувствовал. При падении фугасного снаряда слышался глухой хлопок, пауза и снова такой округлый хлопок, с выбросом земли высоко в небо, как фонтаном. При этом земля как бы вздрагивала. Снаряды всё шлепались и шлепались, выбрасывая синюю гарь и выстреливая вверх горячую землю…А было почти безветренно, и окопы начало заволакивать синим ядовитым дымом. Пришлось даже воспользоваться противогазами.

И вот командир роты навел миномёт, я подал ему мину, он опустил её в ствол миномета. Мина полетела, услышали её разрыв. Он же недалеко стреляет. Судя по всему – довольно точное попадание, куда и хотели попасть.

Но даже не успели с ним обменяться замечаниями о точности выстрела, как вдруг, вьи-и-ть, и взрыв в нескольких метрах от нас… Пелех вскрикнув, схватился за плечо. Мины стали падать одна за другой, мы схватили этот миномёт и бегом-бегом отсюда. Я был просто поражён, с какой же точностью нам ответили после первого же выстрела… Командир роты оказался тяжело ранен осколками в руку и левый бок, и его пришлось отправить в санчасть. А мне приказали вступить в командование ротой.

Мне придали полковую батарею 76-мм орудий. С её комбатом – старшим лейтенантом Орловым мы постоянно держали связь и немножко подружились. Он, рассказал, что сам он из Москвы, и проявил упорство, чтобы попасть на фронт. Сам-то он зенитчик: «Но находиться в Москве, когда такое творится на фронте... Я извёл свое командование рапортами и всё-таки добился своего». И среди прочего он рассказал мне, как он в июле встречался со Сталиным.

Будучи командиром зенитной батареи под Москвой, их собрал командир бригады: «На полуторку сели и поехали!» Подчёркиваю, не заместителей, не политруков, а только командиров батарей, дивизионов и бригад. Причём, быстро всех по тревоге подняли.

Приехали в Кремль: «Нас остановили у Спасских ворот. Выходит майор, командир бригады – полковник, подал ему список. Тот по списку читает, сверили, и проходим. Когда все прошли, человек сто, наверное, другой человек нас повёл. Завели в огромную комнату, там стол стоит буквой Т. Сели за него, а на столе расставлены тарелки и бутылки с водкой. Тут заходит генерал и Михаил Иванович Калинин: «Здравствуйте товарищи! Сейчас подойдёт товарищ Молотов, а Иосиф Виссарионович несколько задержится». Тут заходит Молотов. Только он несколько слов нам сказал, как заходит Сталин, Ворошилов и с ними два генерала. Мы все встали – «Садитесь, товарищи. Извините, я несколько задержался». Потом обрисовал вкратце положение на фронте и говорит: «Товарищи командиры, я надеюсь на вас. Не допустите ни одного вражеского самолёта к Москве! Я надеюсь на вас, и хочу выпить за ваши успехи». Ну, выпили. Тут он говорит: «Извините, я больше не могу оставаться», и ушёл. Потом ушёл Молотов, за ним Калинин, и за столом остался один единственный генерал. И вот тут, говорит, мы же голодные. Пока доехали, в общем, кто выпил больше, тех чуть повело. А двух человек, которые перебрали, взяли под ручки и отвезли в гостиницу. Но никого не наказали, ничего». Вот это его рассказ почти дословно.

Но вот это стояние в обороне тоже принесло нам потери. Перед фронтом нашего батальона работал сапёрный взвод. Снимали немецкие мины, в том числе противотанковые и фугасы. Вернее всё это делал командир взвода: сам искал мины, сам их откапывал, вытаскивал взрыватель или, для быстроты действий, вставлял в него предохранительную чеку. А его помощники: старший сержант и старшина передавали эти мины бойцам, и те сносили их подальше, в балку. Скорость всей работы зависела от этого лейтенанта, потому что минная подготовка у бойцов была очень слабая. И вот ночью они почти все мины сняли, а днём их должны увезти. Но среди этих сапёров нашёлся один «знающий», который начал хвастать: «Да, я знаю как…» Как, что, зачем он вставил взрыватель, но как рвануло и семь человек в клочья…

А слева же от меня фланг открыт. Командир батальона приходит раз, второй, дозоры проверяет, секреты выставляем сразу за дорогой, и он принял решение заминировать там участок противопехотными минами. Этот же командир взвода начал минировать. Старшина и старший сержант копали для постановки мин ямочки, вставляют мину, а лейтенант устанавливал взрыватель, присыпал землей и укрывал дёрном. И всё это ночью, на ощупь… Больше половины он сделал, тут ночь кончается, и он видимо поспешил.

Помню, стояла светлая, тёплая ночь. Тихо, кажется, всё замерло. Иногда только у противника прострокочет пулемёт и нарушит свистом пуль ночную тишину. Вот-вот должен наступить рассвет. Вдруг слева, в кустах раздался взрыв, а за ним нечеловеческий крик. Кто-то так орёт, что просто невозможно… Я в это время находился во 2-м взводе и решил, что к нам слева зашли немцы, и разорвалась граната в районе дозора роты. Сразу побежал туда с группой бойцов.

Прибегаем к месту взрыва и при лунном свете вижу, стоит этот лейтенант, весь побитый, из ушей течёт кровь, машет культями вместо рук, а из них свищет кровь… Рядом полулежал, скорчившись, стонущий старшина. Он тоже весь побит осколками, но не так сильно, как лейтенант. Старшину сразу унесли на КП роты, а с лейтенантом пришлось помучиться. К нему подбежал старший сержант, этот бывший унтер-офицер, и давай его хватать. А он орёт: «Пристрелите меня! Немедленно пристрелите меня!» Тут немцы как открыли огонь по этому месту, и ружейно-пулемётный, и миномётный. Кое-как его утащили в овраг… Жестами показывали, чтобы он кричал.

А на 35-летии Победы на встрече ветеранов 299-й дивизии в Белгороде я встретился с бывшим командиром сапёрного батальона. Максимцов Михаил Данилович, он уже генералом стал, жил где-то в Саратовской области. Мы разговорились, я рассказал ему этот случай. А он мне и говорит: «Я знаю про этот случай. Он ведь жив остался и я с ним переписываюсь».

В общем, сколько-то мы простояли в обороне. Каждую ночь совершенствовали оборону, систему огня. Но однажды ночью комбат Шутов собрал командиров рот и сообщил, что мы … находимся в окружении. И приказывает: «В обороне вести себя также, как всегда. Но через полчаса начать отводить личный состав к КП батальона. Мы должны пройти по открытому полю и дойти до леса. Поэтому приказываю — подготовить роты к скрытному выдвижению в лощину, куда выдвигается батальон. Чтобы ни котелок не брякнул, ни лопатка, ничего! Ни в коем случае не курить! Никакого шума, никаких команд!» Его приказ мы выполнили в точности, и немец так и не узнал о нашем отходе. До утра мы шли, не зажигая спичек, без курева, на восток по лесу, через поля. Перед рассветом зашли в лес, там командир полка собрал командиров подразделений и объявил: «Наша 50-я Армия попала в окружение…»

Потом мы ускоренным маршем пошли на юго-запад. Причём, Кравченко вёл наш полк то на восток, то по совсем другой дороге в сторону запада, то обратно. Это длилось долго: дни, недели... Но если говорить о выходе из окружения, я не могу умолчать вот о каком моменте. Признаться, пренепреятнейший случай…

Когда нас обмундировывали в училище, то всё было подогнано, за исключением обуви. Когда примеряли сапоги, то я заказал 39-го размера. Чтобы строго в обтяжку, так красивее смотрится. А мне нужно как минимум 39,5 размер. Ну, кое-как на носок я надел их. Но ведь на фронте там и дожди, там и слякоть, болота. Я же не рассказывал, как мы вылазили по этим болотам… А сушиться там некогда, негде, да и невозможно. А у меня ноги болели ещё с детства, после работы в колхозе. Мы же на Кубани работали на рисовых чеках, и при прополке там человек по колено в воде. А я же ещё ребёнок – 6–7-й класс, и у меня стали опухать и болеть колени, суставы. В училище я даже несколько раз лежал в санчасти, не мог ходить.

А попал в боевую обстановку, там уже не до лечения. Но настал момент, когда я преодолел стыд, я же болен, а не ранен, и обратился к полковому врачу. Как-то в обороне оказались недалеко от КП полка и утром, когда в доме не было командира полка, зашёл к врачу. Полковой врач, женщина, лежала на русской печи и с явным неудовольствием выслушала мои сбивчивые жалобы на почти полную невозможность сгибать колени из-за отёка и болей. Попросила спустить брюки и показать ноги, т.к. сапоги я уже снять не мог. Краснея, я показал свои ноги, колени, но она ничего не могла утешительного мне сказать. Только руками развела: «Ну что я могу сделать? У меня же нет таких лекарств. У меня вот йод и бинты, вот и всё…» И вот превозмогая ноющую, нестерпимую боль в коленных суставах, я также ходил со всеми. Бойцы как могли, помогали мне ходить, добираться до повозки. Но настал момент, когда ноги просто отказали… Тогда ездовой моей роты Зубарь, здоровый крестьянин лет сорока из Черниговской области, брал меня на руки, клал на повозку и заботливо укрывал мои ноги. Вот так мы совершали марши каждый день, каждую ночь...

На короткие привалы, ночью, во время довольно сильных уже заморозков, личный состав заходил в дома населённых пунктов, а я один оставался лежать на ротной повозке. Зубарь всё сетовал на мою болезнь и свою участь, что ему приходится всё время нянчиться со мной и даже с земляками, не может поговорить. Командуя ротой, будучи не в состоянии передвигаться, я всецело был зависим от ездового, который вопреки всем уставам и наставлениям, ехал в колонне роты.

Шли организованно, и только просёлочными дорогами или просеками. На нормальные дороги не выходили. Однажды, остановились в лесу на привал, и командир дивизии собрал на поляне весь командный состав. После совещания комбат Шутов, командиров рот, не собирал и ничего нам не сообщил. Хмурый прошёл мимо подводы, на которой я лежал в шинели, затянутый ремнями, как положено, хоть и лёжа, но по стойке «смирно». Построившись ротными колоннами, двинулись в путь. И вот, значит, идём днем. На небольшой полянке дорога разветвлялась. Одна шла влево, в лес, на северо-восток, другая – прямо, на восток. Колонна двигалась по прямой дороге. На самой развилке стоял высокий, сухопарый, подтянутый полковник – заместитель командира дивизии по строевой части, и кое-кого направлял по левой дороге.

Наша 9-я рота идёт последней в полку, и он как увидел меня на подводе, закричал: «Влево! Влево!» Но тут Зубарь мой так хлестнул лошадей, что они понеслись галопом. Обогнал нашу роту, 8-ю, а вдогонку нам неслось: «Стой! Стрелять буду! Заворачивай налево!» Меня трясёт, мне больно, кричу ему: «Зубарь, прекрати! Что ты делаешь?» А он только сопел и ругался: «Товарищ лейтенант, лежите! Лежите!» В общем, уехали. Я спрашиваю: «Что такое?» Он ворчит: «Ничего! Будет тут каждый командовать...»

Ночью в какой-то деревушке встали на привал. Бойцы по избам разошлись, а я на подводе. Он подходит, стал получше меня укрывать шинелями, ворча всё время: «Вот связали вы меня… А хоть знаете, куда вас полковник хотел направить?» — «Нет». Зубарь как-то многозначительно выдавил: «В медсанбат!» Ну, для меня это не новость, меня же всё время хотели отправить в медсанбат. — «Ну и что?», говорю. Тут он как вскипит: «Да знаете ли вы, что медсанбат оставлен там, в лесу? Я же слышал всё, что говорил командир дивизии на совещании. Всех раненых и больных собирали и отвозили в медсанбат. Он остался в лесу, на каком-то острове, на болоте, не отмеченном на картах. Какое там болото, не знаю, но мы ведь уходим. И если туда наши добирались, то и немцы могут добраться…» Кроме слов благодарности я ничего не мог ему сказать… А он, подтыкая мне под бока попоны и шинели, все бурчал и бурчал. Получается, оставили раненых немцам, но мы же и не собирались до Москвы отступать…

К утру всё оказалось покрыто белым инеем раннего заморозка. Начали строить личный состав, и командиры взводов доложили мне, что семь человек из роты пропали… С тяжёлым сердцем я подъехал к командиру батальона с докладом: «В роте пропало семь человек…» Получил нагоняй, куда, мол, смотрю, и что делаю… Потом случился еще один неприятный эпизод.

Когда уже подходили к линии фронта и я встал на ноги, то заметил — мой Зубарь и трое бойцов постоянно кучкуются, о чём-то перешептываются. Потом Зубарь подошёл ко мне и, помявшись, сказал: «Воевали мы, как могли. А сейчас, лейтенант, может, без нас обойдешься?..» Это были бойцы в возрасте, из здешних мест. Наблюдая, как быстро наступают немцы, они решили отсидеться по домам. Вскоре все четверо незаметно исчезли… Но в целом, дезертиров у нас практически не было. Возможно, сыграло свою роль, что отступая, мы удачно наносили врагу чувствительные удары, и в роте, и в полку поддерживалась крепкая дисциплина, и не чувствовалось растерянности.

Двинулись дальше. То ли от установившейся хорошей погоды, то ли от тепла, в котором я находился на подводе, но через несколько дней я смог уже сидеть, а потом даже и самостоятельно слезать с повозки, и забираться на неё. Так я постепенно начал сам передвигаться возле подводы, а потом и без повозки ходить на совещания, по расположению своей роты.

Если же вернуться немного назад, то можно вспомнить ясный солнечный теплый день, когда в пору бабьего лета мы подошли с запада к станции Жуковка, и получили приказ — построить в лесу землянки. Вот тут-то неуклюжие, пожилые мои подчиненные, показали мне, что я совсем ещё младенец в этих строительных делах.

Как же быстро и сноровисто они работали! Через каких-нибудь час-полтора, землянки в три наката были закончены и замаскированы. Но ни одной минуты в них так и не пришлось отдохнуть… Снова выступили и по просёлочным дорогам пошли на восток. Здесь же, в лесу под Жуковкой, я выделял бойцов для оборудования штаба полка и уничтожения документации. Деньги и секретные документы затопили в сейфах в болоте. Ещё запомнилось, что там пришлось подорвать две «Катюши», которые не сделали ни единого выстрела…

Дивизия шла по тропкам и просёлочным дорогам тремя параллельными колоннами. За нашим 956-м полком следовал штаб дивизии. В один день, уже почти на рассвете, по приказу комбата Шутова наша 9-я рота осталась на опушке леса прикрыть отход всего полка. Два взвода я расположил по опушке леса, оседлав дорогу на запад. А 3-й взвод Жукова я расположил далеко слева, чтобы немцы не обошли нас лесом. Придал этому взводу один из двух оставшихся в роте «максимов». В оставшуюся часть ночи мы успели отрыть ячейки для стрельбы сидя.

Я пошёл на свой левый фланг к Мишке Жукову, когда раздалась беспорядочная стрельба, а потом заработал пулемёт из центрального участка обороны роты, где находился КП роты. Прибегаю туда, и оказалось что. Увидев, что на пригорке появились немцы на мотоциклах, политрук роты сразу дал команду открыть огонь. Но из трёх мотоциклистов подбили только один, остальные повернули назад. Я был крайне возмущён. Ведь вражескую разведку следовало пропустить, а открывать огонь потом уже, по главным силам противника. Но новый политрук не знал даже таких элементарных вещей.

Конкретной задачи, до какого времени мне находиться здесь, в арьергарде, в суматохе указано не было, и я надеялся получить указание об отходе после. В ожидании появления более крупных сил противника, мы форсировали рытьё окопов, а я отправился во взвод своего друга.

Из-за темноты, расставить людей Мишка ночью не мог, и поэтому к рытью окопов они приступили только с рассветом. Проверив расстановку личного состава в его взводе и надёжность прикрытия левого фланга, я уже возвращался на свой НП, как услышал передаваемое по цепи: «Немцы на дороге!» Со всех ног бросился вдоль опушки на НП, который располагался здесь же у дороги, в цепи взводов. А справа уже застрочил наш станковый пулемёт.

Оказывается, немцы шли по дороге взводной колонной, но были ещё далеко, метров за шестьсот, когда, как и в первый раз, политрук роты, остававшийся на НП, дал команду открыть по ним огонь. Преждевременно! Недопустимо! Они, конечно, развернулись в цепь, залегли и, сразу же к удовольствию моего политрука, начали отходить назад за пригорок, из-за которого и вышли.

Больше они на дороге не появлялись, а мне с политруком пришлось объясниться по тактике ведения боя. Своё столь преждевременное решение открыть огонь он оправдывал тем, что: «Увидел немца – бей его!» Но ведь «бить» надо умело! Правильно было бы появившихся немецких мотоциклистов пропустить. Это был всего лишь дозор, разведка, а шедшую колонну немцев нужно было подпустить на несколько метров и расстрелять в упор, внезапно и прицельно.

Через час-полтора слева, где находился взвод Жукова, поднялась неимоверная трескотня выстрелов. Пули начали свистеть и над нашими окопами, но огонь вёлся издалека и не прицельно. Стрельба слева всё усиливалась, а наш станковый пулемёт там почему-то молчал. Потом мне показалось, что трескотня выстрелов и разрывы гранат переместились в тыл, за расположение 3-го взвода. Я не выдержал и побежал к Жукову. Он, обычно невозмутимый, в ярости бегал с автоматом в руках. Наконец-то застрочил и его станковый пулемёт. Кое-где показались бойцы взвода, но некоторые вели огонь не из своих окопов, а из-за кочек, кустов. Отдельные бойцы побежали уже за свои окопы вдогонку убегавшим немцам, стреляя и бросая в них гранаты. Огонь усиливался, но сразу было трудно определить, что же произошло. Обзор в лесу ограничен.

А произошло здесь то, что так часто происходит на войне. Все мы ждали появления противника в любую минуту, в т.ч. и 3-й взвод. Для этого ведь нас и оставили. И, тем не менее, для 3-го взвода он появился внезапно. Наблюдатели слишком поздно заметили немцев, когда те уже цепью шли и первыми открыли огонь. У некоторых бойцов даже не оказалось оружия под руками. Они брились, подшивали воротнички, пуговицы, занимались ремонтом одежды… Да мало ли дел у солдата? Вот и залегли там, где их застал огонь противника. Некоторые поползли к своему оружию, а другие побежали, выбирая более выгодные для себя позиции, назад, в тыл. На команду Жукова: «Огонь!» ответило лишь несколько винтовочных хлопков. Станковый пулемёт молчал. Мишка сам подскочил к нему, но там что-то второпях перекосило, пулемёт заело, и немцы оказались совсем близко…

Взвод, бросил свои окопы и начал отступать. Мой друг открыл огонь из автомата, и подавая команды: «Стой!», «Ложись!», «Огонь!», всё-таки заставил взвод залечь. А в это время, после бросков гранат, немцы ворвались в наши окопы и пробежали за них. Но к этому времени Мишка уже остановил взвод, устранил панику, привёл его в порядок и организовал огонь. Организовал огонь в сторону 3-го взвода и исполняющий обязанности командира 2-го взвода младший сержант Николенко. Он не видел немцев, но приказал взводу открыть огонь на звуки выстрелов.

Когда огонь стал организованным, немцы начали отходить. Их раненые истошно кричали. Гортанно, противно!.. Немцы снова, уже отдельными группами, бросались подбирать своих раненых, но огонь взвода всё нарастал, т.к. уже почти не получал ответного сопротивления. Инициатива полностью перешла в руки Жукова, и немцы побежали. Заработал и наш «максим», погнавший немцев ещё сильнее.

Вот как раз в этот момент я и прибежал туда. Не в состоянии что-либо ответить мне, Мишка сел рядом с убитым немцем. Достал у него из кармана сигареты, и, ни разу не куривший до этого, закурил. Руки и лицо дрожали, да и весь он как-то дёргался…

Не помню точно, сколько тогда немцев мы насчитали убитыми, кажется восемнадцать. Но на всю жизнь запомнил двоих раненых. Один из них был ранен в грудь и живот навылет, и уже не мог говорить. Изо рта шла кровавая пена... Второго, унтер-офицера, подобрали с перебитыми ногами уже после боя. Он лежал под кустом метрах в 40–50 в нашем тылу. Значит, был в числе тех, кто прорвался за наши окопы. Тихо лежал, без стона. Затаился. А может, потерял сознание, а потом замаскировался и притих, выжидая удобного случая. Но двигаться он не мог, и нашли его случайно. Оба они умерли. Первый – сразу же, а второй – на третий день...

Для нас же этот бой закончился как нельзя лучше — ни одного убитого! Ни одного серьёзно раненого! Были незначительные ранения, царапины, но разве могли они идти в какое-то сравнение с нашей победой, одержанной нами, самими, без чьей бы то ни было помощи? Взвод ликовал — мы победили! Ведь для солдата любой бой – знаменательный, любая победа – завоёвывается с трудом. И не до допущенных промахов сейчас было. Гордился я и этой победой, и своей ротой, которая меня не бросила, когда я был беспомощен, и верила, подчинялась сейчас.

Так прошёл для нас первый день в отрыве от полка, батальона, от всех своих. Но день закончился, а никаких распоряжений не поступило. На следующий день пришлось перестраивать оборону и делать её почти круговой. Но немцы так и не появлялись. Весь день прошёл в тревоге и напряжении.

Наступившая ночь никаких изменений не принесла. Настроение бойцов из возбуждённого и приподнятого становилось тревожным. Приходилось отвлекать их от размышлений, шутить, смеяться, бодриться, не показывая вида, что у самого на душе давно уже «кошки скребут». Об этом я не говорил даже со своим политруком роты. Старался казаться уверенным и весёлым. Но ведь солдата не обманешь...

В роте кончились сухари — наша основная еда. Из продуктов у нас остались только набитые большими кусками сахара противогазные сумки. Килограммов пять-шесть. Но от такой пищи у многих начинала болеть голова и появилась тошнота.Пришлось отправить трёх бойцов в деревню за 3–4 километра в разведку, в надежде, что они принесут хоть немного хлеба. Так, в напряжённом ожидании прошла ещё одна бессонная тревожная ночь и третий день в отрыве.

Это сейчас кое-кому покажется – «подумаешь, трое суток!» Но то была война, а не турпоход с ночёвкой у костра. Мы одни, совсем одни, и ты, и никто другой, а именно ты должен решить, что делать дальше. А я и сам понятия не имел, что предпринять. Приказа на отход не было. А отойти без приказа, значит, нарушить присягу, не выполнить приказ командира – этого я сделать не мог. Оставаться же на месте не имело смысла. Во всяком случае, с моей точки зрения, ведь нас немцы могли просто обойти и уничтожить. Хорошо, если убьют в бою или пристрелят, а если возьмут в плен?! Представить это было невозможно…

Поэтому с наступлением третьей ночи я снял роту, и повёл ее форсированным маршем. Шли по брянским лесам днём и ночью, по еле заметным тропам, ведомые проводниками из местного населения. Наконец, через несколько суток, после обеда догнали свой полк. Меня переполняла радость, оттого, что всё так удачно закончилось. Но тут же получил выговор от комбата за то, что так долго оставался в арьергарде. Оказывается, нам надо было в первый же день оставить позиции и присоединиться к полку. Но я-то этого не знал! Мне никто не сказал, сколько времени прикрывать полк. И главное, никто: ни командир батальона, ни комиссар, ни начальник штаба, даже не поинтересовались у меня, как прошло всё это время. И вообще, ничего не спросили о наших странствиях.

Так мы продолжали своё движение, стараясь избегать встречи с противником и не вступая в бой. Причём, хочу отметить такой момент. Продвигаясь лесами по просёлочным дорогам и тропкам, будучи в окружении, командир полка Кравченко на каждом совещании командного состава строго следил за соблюдением формы одежды, её чистотой, чтобы подворотнички были свежими. Взыскивал с тех, кто не успевал побриться, имел какое-то отклонение от ношения формы одежды. Всему командному составу приказал пришить повседневные знаки различия, латунные пуговицы, надеть ремни со звездами. Одним словом держал полк в руках, несмотря на то, а может быть именно потому, что кругом были немцы, он требовал дисциплины, начиная с мелочей.

В одну из тех морозных ночей меня послали в разведку, чтобы выявить возможность прохода через профилированную дорогу. Вернувшись доложил комбату, что по ней всё время идут немецкие колонны танков и автомашин. Но оказывается, и другие командиры тоже ходили в разведку, а один из командиров 1-го батальона нарвался на немцев и вступил с ними в бой. В результате, полк немедленно был поднят по тревоге и пошёл строго на север в лес, далеко обходя стороной место стычки с немцами. Но как ни старался командир полка вывести полк без боев, всё-таки ему это не удавалось. То тут, то там он вынужден был принимать бой и даже идти на прорыв…

В одну из тихих морозных ночей мы вышли на станцию Жуково. И оказалось, что мы и сами не заметили, как вышли из окружения. Но здесь же получили приказ – немедленно выступать на юг и овладеть городом Белёвым. Никто не учёл, что мы столько скитались, ни часа нам не дали отдохнуть. Но хуже этого было то, что нас не пополнили боеприпасами. В полку к тому времени осталось две 76-мм пушки, одна «сорокопятка», 82-мм миномёты, но вот снарядов и мин к ним почти не было. У нас почти не осталось патронов и гранат.

И всё же нам удалось отбить Белёв. По всей видимости, немцы не ожидали от нас такого дерзкого манёвра, и мы сравнительно легко выбили их из города. Но в том бою я потерял своего последнего взводного – лейтенанта Жукова. Это была такая потеря… Ближайший друг, с которым мы столько прошли… Его взвод наступал по центральной улице, и когда он перебегал её, то снаряд немецкого танка разорвался у него под ногами. Множеством осколков ему побило ноги и низ живота.

Но удержать Белёв мы не смогли. Немец быстро опомнился и бросил на нас лавину пехоты, танки. Из окружения мы вышли без снарядов, гранат, почти без патронов, а последний бой совсем нас обескровил. Одиночными выстрелами из винтовок пытались сдерживать их, но потом квартал за кварталом, дом за домом стали переходить в руки немцев. Последние пушки и минометы были расположены в самом центре города, на самом высоком месте, но немецкие танки не позволили вывезти их. Установили на колокольне два станковых пулемёта, и их пришлось бросить. Всё растеряли…

В полутора километрах от Белёва, в доме маленькой деревушки, я нашёл своего друга. Мишка лежал в шинели возле раскалённой докрасна плиты. В этой же душной комнате лежало ещё несколько тяжелораненых. Глаза его были закрыты, но когда я стал его звать, медленно их открыл. Взгляд у него затуманенный, какой-то отсутствующий, но узнал меня. Начал что-то шептать. Я наклонился, еле услышал: «Холодно, замерзаю…» Я начал говорить, что в комнате жарко, что он укрыт хорошо. Он опять начал шевелить губами, и я снова наклонился к его посиневшим губам. Он просил: «Как друга прошу, не дай мне мучиться. Пистолет мой за бортом шинели. Сам я уже не могу… Пристрели меня. Прошу, умоляю…» Конечно, никакие мои слова не могли успокоить его… Из искрошенных ног кровь уже не сочилась, запеклась, но жизнь его угасала… Едва теплилась в нём, может только из-за тепла, исходящего от плиты и заботы девушки военфельдшера. Таким я оставил своего умирающего друга… Спокойного, выдержанного, начитанного тонкого юмориста и пересмешника. Мать его жила где-то в Казахстане…

Мы отошли, на несколько километров от Белёва и заняли оборону фронтом на северо-запад. Левый фланг батальона, там держала оборону 7-я рота, доходил до оврага. В центре стояла моя 9-я рота. А справа – обороняя жуткую в своём вымершем безмолвии небольшую деревушку – 8-я.

С вечера мы начали готовить окопы. Но, увы, на батальон не осталось ни одной сапёрной лопаты, даже малой. А земля замёрзла. В оставленной жителями деревушке нашли несколько лопат, 2–3 кирки, несколько ломов, забрали все топоры, лемеха от плугов и другие железные предметы, способные хотя бы ковырять землю, а бойцы пригоршнями выбрасывали её наружу. Всю ночь не прекращалась работа, а перед нами, также всю ночь, ревели танковые моторы немцев. А в батальоне не осталось ни одной гранаты, на каждую винтовку строго ограниченное количество патронов… К утру, пасмурному, холодному, недоброму, успели отрыть окопы всего на 50–60 сантиметров.

Я находился в одном неглубоком окопчике с командиром миномётной роты лейтенантом Бова. Его рота, оставшись без миномётов, заняла оборону вместе со стрелками. И как только рассвело, на наши неоконченные и незамаскированные окопы пошли в наступление немцы.

Два танка стали утюжить неглубокие окопчики, давя гусеницами наших бойцов… На более глубоких окопах немцы открывали нижний люк и бросали свои маленькие ручные гранаты-«лимонки». Ни в обороне, ни в наступлении они не наносили нам никакого вреда, но в этих условиях, когда граната разрывается в окопе непосредственно на человеке… За танками шла пехота. Как только могли, организовали по ней огонь, но он был слабый и далеко не плотный. Из-за отсутствия патронов молчали и уцелевшие ручные пулемёты.

Левый фланг батальона, не выдержав такого безжалостного уничтожения почти беззащитных людей, дрогнул. Сначала по одному, потом группами, бойцы с высоты побежали в овраг, казавшийся им спасительным… Но оказывается туда по лощине со стороны 2-го батальона зашёл ещё один танк.

К нам подбежал боец миномётной роты, потом боец моей 9-й роты, чудом уцелевшие при перебежках, и доложили, что в овраге стоит немецкий танк и почти в упор просто расстреливает бегущих в этот, как казалось, «спасительный» овраг… А они, увидев это, успели повернуть назад. Эту «новость» немедленно передали по окопам батальона, чтобы никто не бежал туда, а сражался до последнего. После этого, действительно, никто уже не покидал своих окопов. То ли наш огонь помешал, то ли немцы сами не пошли, но немецкую пехоту мы к своим окопам не подпустили. Полежав под нашим, хоть и жидким, но зато прицельным огнём, она откатилась назад. Ушли восвояси и немецкие танки.

Когда под вечер мы с лейтенантом Бова пошли в овраг, то увидели там множество трупов. Среди них мы нашли политруков 7-й и 9-й рот, и лейтенанта Бобкова, моего однокашника по училищу… Скромного, как красна девица, застенчивого и обидчивого юношу. Его нежную белизну щёк ещё не тронул даже пушок, а сейчас с его почти белыми волосами забавлялся пронзительный морозный ветер… Мы взяли у них документы и сдали командиру батальона. А планшет Бобкова, я оставил себе, в память о друге военной юности…

Оборонявшиеся на левом фланге показали нам, где стоял в овраге танк, и как он почти в упор расстреливал сбегавших со склона в овраг, т.к. они его просто не видели. Этот бой унёс много жизней наших товарищей. Нас осталось ещё меньше…