Магати. Протальник. День 01: Пробуждение весны (часть 4).

Я иду дальше сквозь плотную, удушающую стену метели. На лице мертвой хваткой застыла плотная корка изо льда — холодное, омерзительное напоминание о моей недавней надрывной исповеди на перроне станции. Сам перрон остался где-то далеко позади, растворяясь в белой круговерти. Внутри черепной коробки параноидально зашевелилось странное, звенящее ощущение, будто это проклятое безликое место наконец-то неохотно отпускает меня из своего капкана, лениво шепча вслед: «Ладно, иди... Разрешаю».

Впереди сквозь туманную пелену уже начали робко проступать первые тусклые огоньки Магати. Над крышами домиков поднимался привычный утренний дым от печного отопления, пахнущий дровяным теплом. Мне осталось пройти каких-то несчастных три километра по обледенелой гравийной дороге. Я изо всех сил пытался унять изнуряющую дрожь в теле, окончательно прийти в себя и восстановить разбитое сознание — нужно было стереть следы недавнего инцидента, чтобы соседи в посёлке не заподозрили ничего странного.

Пройдя буквально несколько минут, я резко застыл. Взгляд наткнулся на очертания нашего старого, векового ельника. С самого раннего детства этот глухой, мрачный массив одновременно и пугал меня до судорог в извилинах, и притягивал с непреодолимой силой. Никто из деревенских мальчишек и девчонок никогда в жизни не смел заходить вглубь этих чёрных хвойных зарослей. Мы в своё время облазили весь посёлок вдоль и поперёк, досконально знали каждый хмурый закоулок, каждый двор, каждый обточенный водой камень на речке и каждый метр прибрежного тальника... Но все как один панически боялись переступить невидимую границу ельника.

Странно и жутко устроен этот чертёж памяти, когда ты становишься взрослым. Периодически, каждый божий день, перед твоими глазами мелькают чёткие, высококонтрастные фотографии из далёкого прошлого. И эти детские воспоминания порой пахнут таким первобытным страхом, от которого заклинивает мышцы. Я до сих пор чётко помню, как ноги сами, против воли, параноидально тянулись к этой хвойной стене. Ведь ельник казался в сто раз более глубоким, таинственным и интересным лесом по сравнению с привычным, травоядным тальником! Но я дико боялся сделать шаг под его тяжёлые, засыпанные иголками лапы. Даже если мы собирались всей гурьбой ребят, мне всё равно было страшно. Даже если взрослый крепко держал меня за руку, ведя вдоль опушки, по спине всё равно бежал леденящий иней. И тогда, зажатый в тисках этого детского бессилия, я отчаянно мечтал об одном: «Вот когда я вырасту, когда стану большим, я обязательно пойду туда один и узнаю, что за тайна прячется в этом чёртовом ельнике...»

Я стоял у края этой хвойной стены, и в ушах сквозь завывание ветра со свистом проступили старые образы двух местных блаженных сестёр, которых в посёлке исстари считали умалишёнными. Младшая — вечно грязная, безумная девка — при любой встрече параноидально тыкала всем деревенским детям в лица корявые фигушки. Вторая — постарше, подобрее, похожая на сухую белокурую бабушку — всегда строго грозила нам костлявым пальцем и монотонно повторяла: «Не ходите никогда в ельник, маленькие дуралеи... Там слишком много мёртвых. Земля ими пропитана».

Мы, пацаны, удивлённо переглядывались, скалили зубы и кричали: «Слышь, баба Наташа, как так-то?! Наше сельское кладбище же вообще в другой стороне находится!».

Но старшая блаженная никогда не улыбалась. Она садилась на лавочку у покосившегося забора и вязко, замороженно рассказывала нам страшную историю. О том, что когда несколько тысяч лет назад на этих сибирских берегах только зарождались первые поселения людей, то усопших хоронили исключительно внутри этого ельника. И этот древний, магатинский лес очень быстро забирал человеческие тела себе. Более того — если живые люди приходили туда просто так, ради праздного любопытства или ленивых прогулок, а не для того, чтобы проститься с близкими или принести лесу священную  жертву, то ельник забирал этих незваных гостей к себе навсегда, замыкая их жизни.

В этот момент младшая безумная сестра снова начинала истошно крутить перед нашими носами свои грязные фигушки, выкрикивая сквозь слюни:

— И тебя! Тебя точно заберёт, коротконогий! Вижу, чётко вижу — тебя прижмёт к корням! Ельник терпеливо ждёт... Вот когда в посёлке все лягут спать — иди в ельник! Он тебя съест! — и начинала громко, истерично, дико смеяться на весь поселок.

Старшая белокурая сестра только тяжело вздыхала и цедила: «Тьфу ты, вот дурочка полоумная... Не обращайте на неё внимания, хлопцы. Просто не ходите туда никогда. Это место — не для вас. Это пространство — вообще не для живых людей».

Она делала долгую, изнуряющую паузу и раскрывала нам тайну обряда. Раньше, когда наступали лютые морозы и приходила Чёрная, забирая человеческие души, — копать каменистую, промёрзшую в железо землю было абсолютно невозможно. Топоры  ломались! И тогда люди поступали прагматично: они просто срезали у векового ельника тяжелые пушистые ветви, бережно накрывали ими тело покойного, чтобы забить трупный запах и выразить последнее уважение, и бережно уносили покойника в самую глубь леса. Ложили мертвеца прямо на мох, у самого подножия, прямо под корни колоссальной, вековой ели, и укрывали сверху теми же самыми хвойными лапами. И через несколько дней толстые, живые корни старого дерева сами всасывали остывшую плоть вглубь почвы, перемалывая кости в живой корм, и больше никогда ни один человек не мог найти ни единого следа.

— Поэтому, ребята, там внутри сейчас покоятся миллионы душ — и чистых белых, и страшных тёмных... Лучше не заглядывайте туда, — тихо закончила свой рассказ старшая блаженная.

Я мотнул головой, отгоняя липкий морок воспоминаний. Матрица прошлого закрылась. Прямо передо мной сквозь метель глухой чёрной стеной высился тот самый заповедный ельник.

Очень странно, но сегодня, насколько я помню, обычный рабочий будний день, а я за всю дорогу от станции так и не встретил ни одного встречного путника, который собирался бы ехать в город на утреннюю смену. И что самое изнуряющее — на обледенелой дороге не было видно ни одного свежего человеческого следа. Полный паралич. Остаётся только надеяться, что никто из местных просто не заблудился в этой бешеной мартовской метели, которая с высокой скоростью скрывала любые фасады земли.  Буран засыпал все ориентиры. Мои собственные следы эта круговерть тоже буквально через пару минут наглухо заметёт, заровняет в горизонт, и на этой заброшенной дороге всё станет выглядеть так, будто меня здесь никогда и не было...

Снег хрустит под моими сапогами плотным, вязким настом. И в этой звенящей тишине Протальника мне параноидально кажется, будто я отчётливо слышу тонкий, хрустальный звон падающих снежинок. Словно они, ударяясь о ледяную корку, издают вполне осязаемые, микроскопические звуки. Будто миллионы крошечных, дорогих бокалов с элитным шампанским одновременно делают деликатное, чистое «зынь» в полумраке тайги.

Уже вовсю светает, идти становится заметно легче, и липкий ночной страх постепенно отступает. Станционный перрон остался далеко позади, а вековой ельник теперь хмуро смотрит мне прямо в спину. От этого затылочного взгляда деревьев становится как-то не по себе — внутри моей головы ворочается дикое ощущение, что там, под хвойными лапами, действительно кто-то есть и контролирует каждый мой шаг. Хотя я прагматично понимаю: я взрослый человек, а в том лесу просто стоят непроходимые грунты и глухое торфяное болото, поэтому туда никто в здравом уме и не ходит. А местных детей старики всегда пугали сказками про Чёрную и мёртвых только ради того, чтобы никто не дай бог не увяз по уши в болотной жиже...

Я иду навстречу разгорающемуся небу и ловлю себя на мысли, что безумно обожаю утро. Это моё самое любимое, самое неприкасаемое время суток. Привычные романтики круглый год твердят, что им больше нравится ночь, кому-то по душе суета дня. Но каждому свое.

Ночь — это время, когда жители зольных городов лениво веселятся, природа засыпает, а дикие ночные хищники выходят на свою жестокую охоту.

День — это время, когда безликие манекены устраивают изнуряющую повседневную суету, по инструкции бегут на работу, приносят в семейные закрома какие-то копеечные оклады, уныло бродят по магазинам и выполняют свои ведомственные обязанности.

Вечер — это всегда время искусственного уюта. Время, когда ты наконец возвращаешься со смены в клетку, тебя встречают близкие, — и даже если все твои близкие на весах судьбы — это всего лишь одна одинокая безмолвная золотая рыбка в мутном стеклянном аквариуме, — это всё равно время, когда можно спокойно выдохнуть. Снять с себя всю накопившуюся тяжесть дня, швырнуть с размаху в угол грязные башмаки, скинуть на пол верхнюю одежду и сказать уставшему отражению в зеркале: «Боже, наконец-то я дома...». Время, когда ты на пару часов становишься по-настоящему свободен от контроля остальных манекенов.

Но за что я по-настоящему люблю именно раннее утро и первые лучи восходящего солнца — так это за то, что оно каждый раз даёт мне священную искреннюю надежду. Надежду на то, что этот грядущий день может получиться в сто крат лучше, чище и успешнее, чем все остальные прожитые дни. Что сегодня на карточке жизни обязательно будет теплее, что в эти двенадцать часов мне будет не так страшно, что ничего плохого и хмурого со мной не произойдёт. Солнце будет светить прямо в мои глаза, а самое главное — мне прямо сейчас больше не нужно панически бояться наползающей ночи...

Я уже уверенно иду по широкой, хорошо накатанной и утоптанной проезжей дороге посёлка. Периодически перевожу взгляд то влево, то вправо на окружающие меня старые  деревянные бараки. Большинство из этих строений сейчас на глазах становятся полупустыми, уходя в память. То в одном окне наглухо не горит свет и не идёт тёплый дым из кирпичной печной трубы, то во втором... Вот она, здравствуйте, глобальная урбанизация! Люди панически молятся на яркие стеклянные фасады, социальные лестницы и душные карьерные лифты больших городов, зажимая поршни своих жизней в рабском ожидании вечной сытой пенсии.

Продолжение здесь:

https://author.today/work/663959