Воскресное милое

Если вы еще не догадывались, то вот вам спойлер.

Если догадывались и ждали, то не такой уж и спойлер.

Обожааю любовные сцены) 

Холодные ладони сами собой коснулись ее тронутых смущенным румянцем щек. Скользнули к шее, пропустив сквозь пальцы короткие золотистые пряди. Слегка потянули вперед, и Катя встала на носочки, и Гордин, наклонившись к ней и прикрыв глаза, осторожно и несмело коснулся губами ее губ – и сразу же отстранился.

– Катюша, можно?..

– Тебе все можно, – прошептала она, и маленькие теплые руки снова обвили его шею. Он поцеловал ее смелее, глубже, мягче. Катины губы были сухими от ветра, но ничего в мире не было нежнее этого первого настоящего, не случайного или отчаянного, поцелуя с ней.

В палатке было не слишком теплее, чем на улице, но Гордин почувствовал, как его бросило в жар, и в голове сделалось необычайно легко и пусто. Она сказала, что ничего не знала, и он верил изо всех сил. Она сказала, что будет на его стороне, и для него это было равносильно самому искреннему признанию. Больше нечего бояться. Что будет после окончания работы партии – это ведь так нескоро. А сейчас он не начальник, не преподаватель и не сотрудник лаборатории цветных металлов. Сейчас у него было другое золото.

Гордин сбросил теплый пуховый жилет – до того стало жарко. Задыхаясь в тонком и нежном аромате земляники и хвойного леса, он не находил в себе сил, даже чтобы сделать вдох, и лишь когда Катя отстранилась первой, дыша тяжело и часто, он тоже позволил себе короткую передышку – но лишь для того, чтобы через мгновение снова схватить ее за плечи, притягивая к себе, и на одном-единственном вдохе целовать, целовать, целовать. И пальцы путались в коротких и мягких, как шелк, волосах, и смешно и щекотно дрожали ресницы, и Катина тонкая талия так хорошо ложилась в его большие, широкие ладони, что казалось – для него предназначена, такая красивая, единственная, любимая.

Ночами в тайге уже замерзала роса, но он даже не почувствовал холода от разбросанных по земле спальников – и все вокруг было теплым: сбитое тихое дыхание, Катины мягкие, податливые губы, ладони, что гладили его напряженные плечи, руки, грудь. Он и не понял, когда успел снять очки, но зрение сейчас было не так важно, как все остальные чувства. Он прикасался к ней так осторожно и бережно, словно боялся повредить, и все-таки не мог ни отпустить ее, ни отстраниться, целуя ее, лаская, любуясь.

– Что это? – вдруг испуганно спросила Катя, прикоснувшись ладонью к ребрам. В полумраке, освещенном лишь одной керосинкой, еще и без очков он не видел, но понял, что она разглядела темные следы ушибов и ссадин. – И вот… и здесь… Олег! Это что такое?!

– Неважно, – прошептал он. – Не смотри, Катюша. Иди ко мне.

И тут же почувствовал, как на груди вдруг стало тепло и мокро. А она гладила и целовала каждый след и беззвучно всхлипывала, даже не вытирая слез. Закрыв глаза, Гордин вновь подхватил ее за талию, приподнимая, и поднялся.

– Ты куда?

– Керосинка, – сказал Гордин. Не уходя далеко, потянулся к лампе, щелкнул рычажком – палатка нырнула в темноту.

И звезды повернулись горящими спинами, оставляя любимым и любящим целую ночь до рассвета.

ТУНКИНСКАЯ БАЛЛАДА