глава тринадцать. Сжечь нельзя помиловать

Ансельм проснулся от холода. Огонь в очаге погас — давно, судя по золе. В комнате стоял серый утренний свет, и в этом свете он увидел Ирму. Она лежала на кровати — на боку, поджав колени, укрытая тонким колючим одеялом до подбородка. Не двигалась и тихонько постанывала. Он подошёл и аккуратно тронул её за плечо.

— Ирма.

Она не отозвалась.

Он перевернул её на спину — осторожно, она не сопротивлялась. Голова мотнулась, как у тряпичной куклы. Лицо бледное, губы сухие, потрескавшиеся. Лоб — горячий. Обжигающий.

— Ирма. — Он легонько похлопал её по щекам. — Ирма, проснись.

Она открыла глаза. Медленно, тяжело. В её взгляде не было ясности — только мутная, вязкая пустота. Потом что-то мелькнуло.

— Ансельм, — прошептала она. Голос хриплый, чужой. — Ты чего? Ночь же.

— Уже утро.

— Утро? — Она попыталась приподняться на локте — и не смогла. Рука подломилась, она упала обратно на подушку. — Странно. Я не... я не чувствую рук.

Он выпрямился.

— Лежи, — сказал он. — Не двигайся.

— Я и не двигаюсь.

Он вышел, не дожидаясь ответа. Серый поднял голову.

— Что? — сонно спросил волк.

— Она больна. Я за Ясной.

***

Ясна нашлась у колодца. Она тянула ведро с водой, которое шло очень тяжело. Ансельм подошёл — быстро, почти переходя на бег.

— Ирма больна, — тяжело дыша, выпалил он. — Я утром проснулся — огонь погас. Она лежала, не двигалась. Горячая вся.

Ведьма подняла голову. Посмотрела на него — долго, внимательно, как будто что-то обдумывала. Потом поставила ведро на землю.

— Давно это?

— Утром увидел. Может, раньше началось. Я не знаю.

— Дышит как?

— Часто. Мелко. Как птица.

— А руки?

— Холодные. Лоб горячий, а руки холодные. Я её одеялом накрыл — не помогло.

Ясна выпрямилась. Взяла посох.

— Идём.

Она шла быстро — быстрее, чем можно было ожидать от женщины с посохом. Ансельм едва поспевал. У дома их встретил Серый — он сидел у двери, но, увидев Ясну, поднялся и отступил в сторону.

В доме было тихо. Ирма лежала на кровати — на спине, закрыв глаза.

Ясна подошла, села на край кровати. Положила руку на лоб Ирмы — и задержала её там дольше, чем нужно. Потом взяла её запястье, посчитала пульс. Посмотрела на руки — холодные, безвольные. На лицо — бледное, серое.

— Это не болезнь, — сказала она наконец.

Ансельм стоял в дверях.

— Это выгорание, — сказала Ясна. — Она отдавала себя. Каждый раз. Королю. Тебе. Всему. И не восстанавливалась. Магия — это не колодец, из которого можно черпать бесконечно. Это река. Если её перекрыть — она высохнет. Она перекрыла себя. Слишком много. Слишком часто. Слишком долго.

— И что теперь?

— Теперь — ждать. — Ясна поднялась. — Магия не лечится магией. Мы можем дать травы. Отвары. Снять жар. Но до конца вылечить не можем. Это должно пройти само. Ей нужен покой. И время.

— Сколько?

— Не знаю. — Она помолчала. — День. Два. Может, неделя.

— А если...

— Если не пройдёт — она умрёт. — Ясна сказала это просто, без жалости, без страха — как говорят о вещах, которые уже случались и случатся снова. — Всё будет зависеть от того, насколько она сильная.

Ведьма взяла посох, подошла к двери. У порога обернулась.

— Я пришлю Велу с отваром. Скарна даст подушку — у неё есть такая, с сушёными травами, от жара.

— Ты уходишь? — спросил Ансельм.

— Мне здесь больше делать нечего. Дальше ты справишься сам.

— Я не умею.

— Просто будь с ней рядом. — Ясна посмотрела на него долгим пронзительным взглядом. — Ты справишься, охотник. Ты просто ещё не знаешь об этом.