А вы уже прочли главу 13?

— Привет, Ансельм, — сказала она с улыбкой. — Я принесла отвар. Ясна послала.

Мужчина медленно поднялся.

— Ясна уже присылала отвар. Утром. Вела принесла.

Рада шагнула в комнату, и улыбка её стала чуть шире — как будто она репетировала её перед зеркалом.

— Это ещё один. Ясна сказала, что тот был слабый. Этот — сильнее.

— Почему она не сказала мне сама?

— Она занята. Скарна заболела. Ясна осталась с ней.

Ансельм посмотрел на неё — долго, не мигая.

— Скарна приходила днём. Здоровая.

Рада замолчала. Улыбка дрогнула — на одно мгновение, как пламя свечи от сквозняка. Потом снова стала ровной, будто ничего и не было.

— Не знаю. Я всего лишь посыльный. Может, что-то перепутала. — Она протянула бутыль. — Но отвар нужно дать. Сейчас. Пока он тёплый.

Серый поднялся. Медленно, тяжело — как поднимается старик, которого разбудили среди ночи. Подошёл к Раде. Обнюхал бутыль. И — чихнул. Один раз, тихо.

Рада замерла.

— Что это? — насторожился Ансельм.

— Отвар. Я же сказала.

Серый чихнул снова. Громче. И ещё раз. И ещё. И — зарычал, низко, из горла. Рада отшатнулась.

Ансельм посмотрел на волка. На его единственный глаз, который смотрел не на Раду — на бутыль. На то, что внутри.

— Что в нём? — спросил он.

— Травы. Те же, что и всегда.

— Какие травы?

— Те же, что и в том, что принесла Вела. — Голос Рады дрогнул, будто она ступила на тонкий лёд.

— Вела принесла отвар утром. Я его даю Ирме. Три раза в день. — Ансельм шагнул к ней, и шаг этот был тяжёлым, как у человека, который уже знает ответ. — Признайся. Ясна не просила тебя. И Скарна не болеет. И никто не говорил, что нужен ещё один.

— Я...

— Что в бутыли, Рада?

Она отступила. Потом ещё, пока не прижалась к стене. Ансельм шёл за ней — медленно, не спеша, как ходят, когда знают, что добыча не уйдёт.

— Это мёртвый корень? — спросил он, хотя уже знал ответ.

— Нет.

— Не ври мне. — Он схватил её за запястье и сжал — до боли, до хруста. — Серый не мог ошибиться. Он всегда чихает от мёртвого корня. Всегда. Ты принесла яд. Больной. Которая не может встать. Которая не может даже пошевелиться.

— Я не хотела...

— Чего ты не хотела? — спросил он. — Убить её? Или чтобы я узнал?

И тут Рада взорвалась.

— А что я должна была делать?! — Голос сорвался на крик, и в этом крике было всё: злость, отчаяние, ревность, которую она прятала слишком долго. — Смотреть, как ты сидишь у её кровати?! День за днём! Как ты смотришь на неё! Как ты меня не видишь! Я рядом! Я здесь! Я живая! А ты — ты смотришь только на неё! На неё! На неё!

Она вырвала руку и швырнула бутыль на пол. Глина треснула, и отвар растёкся тёмным пятном, впитываясь в половицы. Серый отскочил.

— Я хотела, чтобы она уснула! — кричала Рада. — Долго! Чтобы ты очнулся! Чтобы ты увидел меня! Хоть раз! Как на неё! Чтобы ты посмотрел на меня — так же! Как на неё!

Ансельм не двинулся.

— Я не думала, что это смерть, — сказала она тише, и голос её стал тонким, как нитка. — Я думала — она уснёт. И всё. И ты... и ты...

— И я — что?

— И ты будешь мой, — прошептала она.

Ансельм молчал. Злость ушла. Осталось что-то тяжёлое, как камень на дне.

— Я никогда не буду твой, — наконец сказал он. — Ни с ней. Ни без неё. Никогда.

Рада замолчала. Слёзы текли по щекам, оставляя борозду.

— Уходи, — сказал он. — И не возвращайся.

Она не двинулась.

— Ансельм... — Рада потянулась к его руке, но он отшатнулся, словно от огня.

— Уходи. Или я тебя убью.

Она замерла. Рука повисла в воздухе. Слёзы текли по щекам, оставляя на коже блестящую борозду. Рада развернулась и выбежала за дверь.