Лекарство от памяти II

Ремилия с силой опустила руки, и стена фарфора сорвалась к плитам мрамора под ноги Сакуи.

Щелчок карманных часов на поясе — и армада посуды почти замерла во временном кармане.

Сверху раздался детский смешок.

Сакуя рванула с края стола тяжелый поднос, и зал смазался, расколовшись на четыре силуэта. У каждой в руках сверкнул серебряный круг. Они мгновенно сомкнулись в цепь, перекрывая траекторию падения: первая копия срезала чашки у самого пола, две другие перехватывали фарфор ярусом выше, передавая дальше, а четвертая на лету сгружала посуду обратно на стол, возвращая безупречный порядок на скатерть.

Первая даже не подняла головы, продолжая работать у плит, а Сакуя у стола лишь на долю секунды освободила пальцы. Из рукава веером вылетели серебряные лезвия — ровно столько, сколько алых огней неслось к полу. Клинки прошили воздух с сухим свистом: каждый нож насквозь пробил шар магии в десятке сантиметров от сервиза. Огонь Ремилии с шипением осыпался безвредными искрами, не оставив ни следа на идеальной белизне глазури.

Ремилия ослепительно улыбнулась. Её клыки блеснули в полумраке зала, и воздух вокруг тонких пальцев сгустился в вязкое багровое марево. На этот раз она не бросала обычные сферы. С кончиков когтей сорвалась новая волна данмаку — алые сгустки пульсировали чужой, искажённой волей. Ремилия переписала саму вероятность их попадания. Сферы сорвались вниз не по прямой: они дико петляли, огибали лезвия ножей ещё до броска и неумолимо стягивались к сервизу, словно в будущем исходе зала уже не существовало ни единого шанса на промах. Судьба была зафиксирована: каждый шар обязан был встретить свою чашку.

Сакуя поняла: спасти всё невозможно. Линии судьбы сошлись в глухой узел, и горничная пошла ва-банк.

Движением обоих рукавов она сорвала печати — зал ослепило серебром: тысяча ножей лавиной вспорола воздух, намертво сшибая алые сферы Ремилии. Этот рывок выжег резервы досуха. Когда клинки настигли первые три чашки, пальцы Сакуи на пределе сил крутанули заводную головку. Время завязалось мертвой петлей. Чашки застыли в самую первую секунду удара: осколки белой глазури повисли в воздухе идеальным цветком — безупречный натюрморт из фарфора и стали, рожденный специально для госпожи.

Сразу после щелчка пол ушел из-под ног. Тело сделалось чужим, и Сакуя начала заваливаться на полированный мрамор.

Ремилия замерла в воздухе. Взгляд алых глаз приковало к узору — на детском лице на миг проступило искреннее, завороженное восхищение. Но стоило заметить оседающую горничную, как вампирша сбросила оцепенение. Одним взмахом ладони она развеяла остатки магии, а невидимый телекинетический поток мягко подхватил уцелевшую посуду и опустил ровно на стол.

Шелест кожистых крыльев сорвал тишину зала. Ремилия камнем спикировала вниз, перехватив безвольное тело Сакуи у самого мрамора, и легко подняла её на руки.

Шаги гулко отдавались в пустых коридорах особняка, пока она не вошла в спальню горничной и не опустила её на постель. Ремилия бережно поправила растрепавшуюся пепельную челку и тихо, почти шепотом произнесла:

— Спасибо за этот узор, Сакуя. Это меньшее, что я могу сделать для тебя… чтобы ты навсегда забыла свое прежнее имя.