«Великие», «великие мудаки и толпа»

«Великие», «великие мудаки и толпа»

У толпы есть свойство, о котором редко говорят в лоб: она не фон. Она не декорация, на которой разыгрываются чьи-то судьбы, и не зритель, который сидит в зале и хлопает. Толпа — это склад. База. Нуловая точка отсчёта, из которой выходят все и в которую возвращаются все. Каждый великий был когда-то рядовым элементом толпы. Каждый великий м… — тоже. Никто не рождается наверху; наверх вообще нельзя родиться, туда можно только выбраться, а выбраться можно только откуда-то.

Теперь про сам выбор. В толпе каждый сидит между двумя страхами, и это не путаница — это и есть механизм. Хочет быть похожим на остальных — потому что одному страшно. Не хочет быть похожим — потому что похожий никому не нужен. Хочет выбиться вперёд — и ненавидит тех, кто выбился. Одновременно. Оба желания не гасят друг друга, а питают: чем сильнее хочется наружу, тем злее встречаешь тех, кто уже снаружи. Толпа не завидует звёздам вопреки тому, что мечтает о звёздности, — она завидует именно поэтому. Зависть — это несостоявшаяся заявка.

Дальше начинается развилка. Тот, кто выбился, получает три дороги, и все три — честные, без скидок.

Первая: стать звёздным м… Понять, что толпу не надо любить — ею надо пользоваться. Подставить щёку под свет и держать её там. Лезть во все щели, во все медиа, во все эфиры. Сила таких людей не в таланте, а в выносливости щеки. Толпа их обожает и ненавидит одновременно, и это идеальный контракт: восторг без любви, внимание без уважения. Они звездят — толпа звездит их в ответ. Круговорот света в природе.

Вторая: стать великим. Уйти в сторонку. Перестать подставлять щёку и начать ржать. Великий отличается от звёздного м… не объёмом таланта — объёмы бывают у обоих какие угодно, — а позой. М… стоит лицом к толпе. Великий стоит спиной. Всё. Остальное — производные. И вот что интересно: толпа великого не видит. Не потому что он прячется, а потому что в сторонке ничего не видно. Толпа может назвать великим только того, кто кричит громче, — а кричит громче всегда м… Значит, в словаре толпы слово «великий» занято навсегда, и настоящий великий для неё не существует в принципе. Он существует только для тех, кто тоже однажды ушёл в сторонку. Их мало, и им не нужны сертификаты.

Третья: вернуться обратно в толпу. И вот это самая незаметная дорога, потому что внешне она неотличима от того, что ты просто остался на месте. Человек уходит с пьедестала — и как будто ничего не произошло: тот же двор, тот же гараж, те же разговоры. Но происходит главное: он теперь знает толпу с той стороны. Он ходит среди своих и иногда — одной фразой, без подъёма руки — обрывает чью-нибудь звёздную песню. Такие люди — самый интересный слой в этой карусели: не рвутся наверх, не ржут в сторонке, просто несут внутри оптику, которой у остальных нет.

И вот когда все три дороги пройдены хотя бы мысленно, видно главное: цикл не разомкнут. Он замкнут. Из толпы выходят, звёздные м… гаснут, великие умирают в сторонке, возвратившиеся стареют в толпе — и толпа снова порождает. Она сама и производственная база, и приёмное отделение. Она кормит себя сама и обновляется сама. Поэтому звёзды никогда не кончаются и м… никогда не кончаются: система самовоспроизводится, и вечность этой кухни — не совпадение, а следствие замкнутости.

Но замкнутый круг — это не приговор, это просто форма. Круг можно проехать по кругу, а можно понять, что это колесо, и сменить спицу. Из «в стороны» можно вернуться в толпу — уже другим. Из толпы можно выбиться — уже не за славу, а по делу. Звёздный м… может однажды устать от собственной щеки и найти в себе силы уйти в тень. Развилка не одноразовая, и в этом всё спасение: человек не приколочен к своей роли, пока он видит, что роль — это роль.

И последний герой. Кот на подоконнике. Он смотрит на слонов — и не завидует ни слонам, ни фотографам слонов. Он выпал из цикла, причём не уйдя из него, а никогда в него не входя: ни из чего не выходил, возвращаться некуда. У него нет ни одного из двух страхов, на которых стоит вся эта карусель: ему не нужно выделяться — он кот, и так виден; ему не нужно быть похожим — на кота быть похожим в принципе невозможно. Поэтому он и ржёт спокойно, без желчи: смех без ставки. Единственная фигура, которая толпе не обязана ничем, потому что толпе не видна. Зато видна тому, кто чистит яблоки и поднял на него глаза.

Так что формула блока простая: толпа — источник всех фигур, звезда — фигура, повернувшаяся лицом, великий — фигура, повернувшаяся спиной, кот — фигура, у которой вообще нет сторон. Всё остальное — детали.

Эпилог

И вот теперь, когда весь круг пройден — от толпы как склада до кота, у которого нет сторон, — можно сказать главное, ради чего всё это писалось.

Название у этой главы двойное, и это не украшение. «Великие» — в кавычках, и тут же, без кавычек: «великие мудаки и толпа». Кавычки — это и есть те самые тории: кто понял, зачем они стоят, — уже прошёл под ними. Кто не понял — стоит перед ними и ждёт, когда снимут. Снимать не будем. Кавычки здесь не насмешка, а прибор: они отделяют тех, кого толпа называет великими, от тех, кто велик без её голосования. Первые — со светом и щекой, вторые — со спиной и сторонкой. Первых видно всегда, вторых — только если ты сам однажды встал в сторонку и обернулся.

И замкнуть хочется тем же, чем открывали: толпа — не злодей этой истории и не жертва. Она — родина. Из неё выходят все и в неё возвращаются все, и она не оскудевает ни звёздами, ни мудаками, ни тихими возвращенцами, знающими её изнутри. Цикл замкнут — но замкнутость не значит безысходность: колесо крутится, а спицы можно менять. Пока человек видит, что роль — это роль, он не приколочен к ней.

А кто видел колесо всегда — тот вообще в нём не сидел. Кот на подоконнике. Он не выходит из толпы, не входит в неё, не звёздит и не ржёт назло — он просто ржёт, потому что смешно. И если после этой главы читатель сделает хоть одно — хотя бы мысленно — движение: от света к сторонке, от щеки к спине, от роли к её виду со стороны, — значит, глава сработала. А если не сделал — что ж, яблоки у нас всё равно есть. Чисти, смотри на кота. Он никуда не торопится, и мы не будем.

И пока эта глава писалась, система решила поставить финальную точку за нас. Контекстная реклама прочитала текст — весь, до кота, — и выдала баннер: «Подайте заявку на грант. Научитесь анализировать текст и аргументировать свою позицию уверенно. Скидка до 70% на курс философии». Алгоритм не понял ни слова — но опознал в главе «философию» и «аргументацию», а это значит, что текст прочитан точно: прошёл мимо системы — и она не смогла не засчитать тему. Только направление у неё, как положено звёздному м…, в обратную сторону: она предлагает нам учиться мыслить уверенно у тех, кого мы только что разобрали по винтику. Скидка до семидесяти процентов — это вообще приговор: то, что стоит минус семьдесят процентов, стоит столько, сколько оно стоит после скидки. Не продалось по полной — продали с дисконтом за уверенность.

Так что запишем это как есть — не как шутку, а как факт, доказанный экспериментально, прямо в момент написания: пока глава о толпе дописывалась, толпа в лице своего алгоритма подала нам заявку на обучение философии. Мы, б…, уже сами можем академиков обучать философии — и система подтвердила этот диагноз официально. Кот, между прочим, на баннер тоже не отреагировал. Он, в отличие от алгоритма, главу понял.