Равик — робот, или Кальвадос как топливо для идеального героя

Почти год назад я впервые прослушал аудиокнигу «Триумфальная арка» незабвенного классика высокоградусной литературы Эриха Марии Ремарка. Высококлассной? Нет, именно высокоградусной. Раз случился порыв написать — не буду больше откладывать, схвачу его за горло и выскажусь безо всяких осторожностей.

Но почему вдруг Ремарк? Я же пишу про научную фантастику. Да, именно поэтому. Полноценного литературоведческого анализа от меня не ждите: я не филолог, не историк и даже не врач. Я тот, кто любит читать научную фантастику и пытается её создавать. И с этой позиции роман «Триумфальная арка» должен быть рассмотрен мною, как редкий вид фантастики, где фантастическое допущение не ищет заверения у известных законов физики, химии и биологии. Но ведь в этой книге нет никаких инопланетян, роботов, фантастических изобретений. Фантастика здесь состоит в том, как воздействует на человека вещество, известное химикам как этанол (C2H5OH), а всем остальным как алкоголь. 

Я и сам, как герои Ремарка, люблю пофилософствовать на трезвую голову, и не очень. И на этом «не очень» я бы хотел остановиться подробнее. Сразу договоримся: я не собираюсь отбирать у литературы бутылку. Я не хочу, чтобы Веничка доехал до Петушков с бутылкой минеральной воды и дневником полезных привычек. Не хочу, чтобы герои Ремарка вместо кальвадоса прорабатывали свои травмы у психотерапевта. Но я хочу понимать: мы здесь пьём или позируем с реквизитом? При всём моём уважении к товарищу Ремарку, у меня ответ складывается в пользу второго. 

Единственный адекватный способ спасти эту хорошую книгу от моего собственного читательского скептицизма — перевести её в разряд мягкой научной фантастики, оформив это как роман об искусственном человеке, работающем на кальвадосе. Его зовут Равик. Он умеет оперировать, страдать, любить и разговаривать так, что читатель начинает стесняться собственных переписок. Он устал от жизни, но ещё способен разглядеть в ней прекрасное. 

Замечательный герой. Возможно, даже романтически привлекательный, мне трудно судить, поскольку я не женщина. И где-то в этой идеальности у меня проскакивает эффект «зловещей долины», поэтому я бы хотел взглянуть на техническую документацию. Потому что в какой-то момент я перестаю понимать, где у этого человека заканчивается организм и начинается авторская гарантия.

«Привычка». Спасибо, доктор, теперь я совершенно спокоен.

В VIII главе Жоан задаёт именно тот вопрос, который хочется задать мне. Не о высоких материях, а нормальный человеческий вопрос человеку, которому утром предстоит оперировать.

Перед этим Равик замечает:

«– Как-никак двойной кальвадос. Хотите повторить?»

Жоан соглашается. Равик сообщает:

«– Завтра в девять операция... только и всего».

Только и всего. Не зайти на WB забрать заказ. Операция, бл%ь!

Жоан спрашивает:

«–А вы сможете оперировать, если засидитесь так поздно?»

И получает:

«–Конечно. Одно другому не мешает. Привычка. К тому же я оперирую не каждый день».

«Привычка»… Я предлагаю хоть на минуту оставить в стороне благоговение перед гениальным классиком и его глубоким и сложным героем. Да, он оперирует нелегально, прячась от полиции. Надо же как-то оплачивать проживание в Энтернасьонали. Но нелегально – не значит халатно. Посмотрите на это не как восторженный читатель, а как пациент, которому этот «трагический гуманист» завтра утром будет резать живую плоть. Даже если представить, что он работает на сто процентов легально. Уже по-другому звучат его слова?

Но самое прекрасное — следующая фраза повествования:

«Кельнер снова наполнил рюмки».

Вот и вся дискуссия. Вопрос задан. Герой предъявил удостоверение исключительности. Кельнер заверил его содержимым бутылки. Продолжаем.

Да, я понимаю разницу между словами персонажа и позицией автора. Герой может заблуждаться, храбриться, врать женщине и самому себе. Собственно, из этого сделана половина хорошей литературы. Но тогда мне интересно, что роман делает с его самоуверенностью. Где она перестаёт быть обаятельной репликой и становится проблемой? В этой сцене тревога Жоан существует ровно столько, сколько требуется Равику, чтобы красиво её снять. А меня она не отпускает. Потому что привычка к выпивке и нечеловеческая способность полностью метаболизировать выпивку за несколько часов — не одно и тоже.

Организм есть, но химии велено не мешать.

Чтобы никто не прибежал с торжествующим «А вот здесь он всё-таки пьяный!», давайте сразу откроем V главу. Равик думает:

«Я уже, конечно, пьян, подумал Равик. Сегодня почему-то раньше обычного».

Прекрасно. Значит, алкоголь в организм поступил, внутренний алкотестер сработал. Перед нами не декоративная рюмка с яблочным соком. Но посмотрите, куда дальше уходит внимание:

«Но это уже не прежняя женщина — невзрачная и поблекшая. Она какая-то другая».

Я ничего не имею против этого превращения. Так бывает. Человек рядом вдруг становится прекрасным не потому, что изменилось его лицо, а потому, что внутри тебя ослабло что-то мёртвое. В этом есть узнаваемая правда, и Ремарк умеет её поймать.

Но обратите внимание, как удачно работает алкоголь. Равик пьян — и перед ним открывается женщина. Возникает новая возможность близости. Опьянение включается в художественную работу, помогает перестроить свет.

А утром? В той же главе Равик говорит:

«Для сна осталось несколько часов. В девять утра у меня операция».

И тут же предлагает программу восстановления:

«Позавтракаю в ближайшем кафе. Как простой скромный рабочий. Кофе с ромом и булочка».

Вот это меня добивает. Как простой скромный рабочий. Нет, дорогой мой. Пока что — как очень сложный романтический механизм, которому в топливную систему с утра добавляют немного рома.

Позже он устраивается на шезлонге: 

«Он налил себе полную рюмку и поставил бутылку на пол».

И здесь важно наконец точно назвать мою претензию. Дело не просто в том, что Ремарк не показывает похмелье. Такая формулировка оставляет слишком удобный выход: ну было похмелье за кадром, автор не обязан описывать каждое тяжёлое утро.

Нет. Я говорю не о пропущенном утре. Я говорю о происходящей ночи. Алкоголь не ждёт следующей главы, чтобы начать действовать. Если человек пьёт много крепкого спиртного, последствия не обязаны терпеливо стоять за дверью до окончания красивого разговора. Они возникают уже здесь, пока он поднимает очередную рюмку. И вопрос не только в том, заболит ли у него завтра голова. Будь ты хоть трижды великий хирург, хоть обладатель лужёной глотки и самой трагической биографии на всём бульваре: после трёх литров крепкого алкоголя твой диплом врача не даст тебе никакого особого права оставаться на ногах. В главном ты ничем не будешь отличаться от простого кондуктора, который берёт мзду водкой: у вас обоих человеческий организм. И такая доза — уже вопрос тяжёлого, потенциально смертельного отравления, а не убедительности ночной философии.

Я не утверждаю, что в приведённой сцене Равик выпил именно три литра — это смертельная доза. В тексте даже не указывано количество рюмок, но Ремарк расставляет акценты именно таким образом, что не складывается впечатление, будто бы они на двоих сообразили одну бутылку, а остальную ночь просто рассуждают о её чудодейственных свойствах. Смысловой вес алкоголь в этой книге имеет не меньший, чем у Ерофеева.

Вот где для меня начинается научная фантастика. Алкоголь словно получает от автора инструкцию: раскованность обеспечить, тоску углубить, женщину преобразить — остальное не трогать. И это, как мне кажется, нечестно со стороны автора делать вид, будто бы алкоголь работает по индивидуальному заказу. Как будто Равик выпил банку «Охоты крепкого» и слегка захмелел, только для убедительности возле него поставили кальвадос.

И ведь нигде не говорится, что в какой-то момент во время попойки Равик сказал: всё! Баста! У меня завтра операция! Я должен быть как огурч…ИК! Читатель об этом тоже не думает, он «проваливается» в алкогольный зыбун вместе с героями, и вместе с ними теряет счёт выпитому. Характер может заставить человека взяться за работу в плохом состоянии. Но он не превращает плохое состояние в хорошее. Можно пересилить нежелание идти в операционную. Нельзя одним усилием воли отменить действие алкоголя на нервную систему. Но разрешается это напряжение слишком удобным способом: перед нами ведь Равик. Спасибо. А теперь объясните, почему об этом должен знать его организм.

Мне не нужна рвота. Мне нужен человек.

Когда начинаешь об этом говорить, может найтись читатель, который спрашивает: а что, нужно было на десяти страницах описывать похмелье? Да нет же! Здесь я не могу сказать честно, что автор просто решил оставить похмелье за кадром. Его, как мне кажется, вообще нет. Потому что алкоголь пьётся как вода. Если бы я выпивал вместе с Равиком, у меня в эту же ночь наступило бы тяжёлое алкогольное отравление. И у самого Ремарка, не побоюсь смелого домысла, тоже. Потому что так устроен человек. Даже прекраснейший из поэтов после двух литров водки начнёт извергать из себя желудочный сок — это не признак недостатка образования или духовной глубины, это не значит, что дух этого человека слабее его собственного тела. Это просто результат химического воздействия яда на организм. 

Даже если в тексте нигде не говорится: тут Равик всё же вспомнил, что ему завтра оперировать, и остановился. Или что алкоголь в номере закончился. Или что сонливость взяла вверх над алкогольным азартом. Это всё как будто бы не важно. Я хочу, чтобы ему разрешили остаться человеком без предварительного согласования с отделом романтической привлекательности. У Ерофеева выпивка проникает в устройство самого повествования: меняется не только настроение героя, но и способ, которым нам вообще удаётся за ним следовать. Бутылку нельзя вынуть из конструкции и оставить всё остальное на месте.

У Ремарка меня раздражает именно возникающее ощущение раздельного обслуживания: здесь человек разрушает себя, а здесь хранится его профессиональная исключительность. Не перепутайте отсеки! Кальвадос работает литературным гримёром: подчёркивает благородные тени под глазами и старается не испортить выражение лица. А я хочу, чтобы хоть иногда испортил. Или хотя бы объяснил, ПОЧЕМУ не испортил. А не просто принимать авторский произвол в отношении физиологии за внутреннюю логику повествования.

Научная фантастика здесь хотя бы призналась бы.

Я продолжаю изучать научную фантастику и всё сильнее ценю в ней одну вещь: возможность честно назвать своё допущение. Хотите человека, который после тяжёлой ночи сохраняет безупречную точность? Хорошо. Расскажите, что с ним сделали. Изменили метаболизм? Защитили нервную систему? Вывели способность восстанавливаться за пределы человеческого опыта? Я согласен. Мне интересно. Давайте смотреть, что из этого получится.

И не нужно прикладывать к роману диссертацию. Я не потребую у Стругацких сертификат на каждое устройство. Но мне важно понимать, где автор предлагает условие игры. У Равика это условие существует, только называется не усовершенствованным организмом, а характером. Он выдерживает, потому что он такой. Какой — такой? Талантливый? Уставший? Много переживший? Хорошо владеющий собой? Всё это делает его интересным человеком. Но ни один из этих ответов сам по себе не решает вопроса, с которого мы начали.

В пелевинской конструкции я бы ещё заподозрил, что и хирург, и бутылка, и само утро существуют в чьём-нибудь сознании на правах временного соглашения. Но здесь от меня ждут доверия к живому человеку. А я чувствую, что в некоторых местах живому человеку выдали слишком удобные условия существования.

Вот и всё моё фантастическое открытие: Равику не обязательно быть роботом целиком. Достаточно иметь один нечеловеческий узел — тот, который сохраняет исключительность, пока остальные системы заняты картинным саморазрушением.

Ремарк, я ведь не против тебя. Я поэтому и кричу

Самое обидное — мне не хочется отказываться от того, что в этой книге прекрасно. Понимаю разговоры, которые без алкоголя так и не состоялись бы. Понимаю желание ненадолго ослабить хватку собственного сознания. И я не хочу, чтобы всё это заменили правильной жизнью. Но не надо выдавать способность выдержать выпитое за ещё один показатель человеческого масштаба. Как будто большой человек обязан быть больше собственного отравления и похмелья. Как будто нервная система обязана постесняться и не подвести такого замечательного владельца.

Я хочу услышать пьяную философию. Но хочу услышать и утро после неё. Пусть человек однажды перечитает свою ночную мудрость и обнаружит, что там не бездна, а три мысли, которые он шесть часов переставлял местами. Пусть ему будет неловко. Пусть он окажется не только раненым, но и душным. Пусть рядом с ним кому-нибудь станет трудно не из-за глубины его судьбы, а из-за его сегодняшнего поведения. Он от этого не перестанет заслуживать любви.

Не нужно так старательно беречь его от обыкновенной человеческой несостоятельности. Читатель не отвернётся от него только потому, что сегодня он не лучший мужчина в комнате (даже если единственный).

Равик прекрасен как мечта о человеке, который продолжает держаться. Но временами я слишком отчётливо вижу руку, которая придерживает его со стороны автора. И мне хочется попросить: отпусти. Не под суд трезвенников. Просто в человеческое тело. Пусть оно хоть однажды скажет ему: хороший мой, я понимаю, что у тебя любовь, одиночество и тысяча ответов на неразрешимые вопросы. Но сегодня ты не можешь. Я бы такого Равика не меньше любил. Я бы, возможно, впервые перестал проверять, где у него спрятана батарейка.